В конце декабря пришла удивительная весть: царь повелел Новому году наступать не с 1 сентября, а с 1 января. Стас с улыбкой наблюдал в окна своего барского дома сельские сценки — встретятся два мужика на улице, и обязательно один, а то и оба, в восторге шапки в землю кинут и руками разведут: вот это да! Вот это царь! Годам командует, когда им начинаться!..
Назрела война со шведами. По сему случаю к гетману Мазепе ехал дьяк Михайлов, и Стасу было предписано ехать с ним до Киева, а оттуда через Львов в Мюнхен. Дали ему копии бумаг с прецедентами, когда русских великих князей именовали императорами: письма от папы; от Англии; от Ливонского ордена. Письмо царя Ивана — он в ответ на предложение цезаря Священной Римской империи — не желаете ли, мол, получить от меня королевскую корону? — заявил: «Мы Божиею милостию Государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы… а поставления есмя наперёд сего не хотим ни от кого»…
В имении Стас оставил надёжного старосту, а с собою взял в услужение двух смышлёных сельских парней, Ваньку с Прошкой, которых обучал всю зиму некоторым необходимым заграничным премудростям.
Львов — Западная Европа, 1700-1721 годы
Посланник царский, без свиты и особых полномочий, вряд ли должен был заинтересовать население города, который он и посетил-то попутно, собираясь всего лишь переночевать.
Но о его приезде знали; его встречали.
Город был — Львов.
Два века терял он свой русский православный характер. Медленно, однако ж неуклонно. Молодые этого не замечают: они живут здесь и сейчас, а что было вчера, не знают и знать не хотят. А люди, прожившие в городе несколько десятилетий, перемены видят и понимают их необратимость. Смириться им с этим невозможно!
Веру давят невыносимо: униаты хотя бы внешне блюли уважение к православию, теперь — откровенное окатоличивание. В администрации сплошь чужие люди; в Ратуше заседает патрициат — одни католики, немцы и поляки. Финансы контролируют евреи, и в их руках «официальные» и тайные бордели. Самый большой публичный дом открыли на углу улиц Сербской и Руськой, ой грех!
И хоть один бы только случай, чтобы наоборот, туда, на запал, двигалось бы славянство и православие.
Нет такого…
Меньше года, как Стас проезжал тут же с дьяком Шпыновым. Никто тогда на их проезд внимания не обратил. А теперь? Теперь бродят недалече вооружённые до зубов шведы. От них, что ли, Львову ждать чего хорошего?.. Последняя надежда на русского царя.
Только-только сменены на Руси боярские кафтаны и прочая старорусская одежда на более удобные кафтаны венгерские. Совсем недавно запретил Пётр ношение бород государевым людям. Однако ж во Львове это уже известно! Стоило Стасу, одетому в синий венгерский кафтанчик и гладкую рубашку, подъехав к станции, высунуть из возка бритое лицо, как его и признали: посланник царский!
И закрутилась кутерьма.
Сначала по городу его водили православные русского обряда: вот тебе рынок, вот остатки Гетьманских валов. Вот любимая наша Успенская церковь с колокольней Корнякта. А знаешь ли ты, что после пожара деньги на постройку прислали из Москвы, от царя Фёдора? У нас колокол — самый мощный в мире!
Потом за него взялись православные униатского обряда. Костёл Марии Магдалины: раннее барокко, определил Стас. Фонтанчик со львами. А вот орган, лучший в мире! Во Львове всё самое лучшее в мире!
И все вместе кормили его и поили.
— Знатное пиво у вас! — похвалил Стас. — Я и в Баварии лучшего не пивал.
Хохот грянул:
— Так мы ж в Баварию пиво и поставляем!
— А почему не в Москву?
— Дороги плохие.
— Англичане-то везут. А их пиво хуже вашего.
— Так они морем да реками… Дешевле…
Очень понравился Стасу Львов, А ведь он повидал городов немало, да ещё и в разных временах!
Дома стояли плотно, как принято в Западной Европе. Там, на востоке, такого нет. Он припомнил, как в 1927 году ездил с крёстным в Тверь и тот показывал ему десяток домишек вдоль Волги, выстроенных в таком стиле. Якобы однажды по пути в Москву из Петербурга ночевала тут царица Екатерина, и втемяшилось ей в голову, что хорошо бы было сделать из Твери западноевропейский город. И повелела выстроить «ровную фасаду» — дома для купцов, и на их же деньги, так, чтобы жильё стена к стене, а на задах — конюшни, склады и мастерские.
Разумеется, выстроили, и Екатерине, когда ехала она обратно в Петербург, предъявили. А через час после её отбытия купцы из тех домов сбежали. Устроились на другом берегу просторно, как им было привычнее: жильё отдельно, хозяйственные постройки и склады с товаром отдельно… И друг друга локтями не пихать…
Вечером в доме на Старопигийской был приём. Присутствовали главы гильдий, два консула — венецианский и баварский — и даже зашёл ненадолго митрополит. Здесь главенствовала элегантная, прекрасно одетая дама. Когда Стасу впервой показали её, он просто обомлел. Она была неформальным лидером русской купеческой общины, и звали её Дарья Ковальевна. Муж, влиятельный фабрикант и купец Тимофей Иванович, уехал с партией парфюмерии в Париж; зато при ней были дети-погодки, два мальчика и девочка, от пятнадцати до семнадцати лет.
Теперь их познакомили; представили по именам детей. Появилась возможность поговорить с нею.
Улучив момент, Стас, сделав в её сторону приличествующие моменту скользящие куртуазные шаги, прижав к груди правую руку, а левую заведя за спину, склонился перед нею и, копируя обычный для Плоскова вологодский говор — так, что никто более их не услышал, — произнёс:
— По доброму ли здравию поживаете, любезная Дарья Ковальевна?
У неё расширились глаза, и она, взяв его под руку, повлекла к креслам у стены:
— Князь Эдуард, от кого-кого, а от вас я никак не ожидала такого услышать… Вы что же, вологодский?
— Нет, сударыня, но в Мологе я бывал; останавливался у дедушки вашего, Миная Силыча. В Плоскове и Рождествене тоже бывал. Мы с вами там даже встречались.
— Ну, этого не могло быть! Я уехала оттуда тридцать лет как, а ведь вам самому вряд ли больше? — И она лукаво засмеялась. — Да и дедушка умер… — она махнула рукой, — ещё при царе Фёдоре Алексеевиче. В самом деле, князь, откуда я вам известна?
Стас призадумался. Действительно, странно получается. Не ожидал встречи, не подготовился, эх… Надо как-то выкручиваться.
Тридцатилетний отчим с нежностью посмотрел на свою сорокапятилетнюю падчерицу:
— Вы прекрасно выглядите. И достигли многого. Парфюмерная фабрика… Дети… Батюшка ваш названый вами бы гордился.
Дарья сказала с гордостью:
— У меня ещё трое, взрослые; старшенький Станислав ныне в Париже с отцом, и две дочери замужем.
Потом вздохнула и добавила:
— Правда, ещё трое умерли во младенчестве. А что до батюшки моего названого… то как вы можете судить? Ведь вы его не знали.
— Ну-у, знал, не знал… Я знал его родичей. Мы, можно сказать, одна семья.
Она внимательно вгляделась в его лицо и растерялась:
— Как же так? Вы князь, а он… кто? Матушка говорила, он с неба упал…
— Все мы в какой-то мере упали с неба… А она где нынче матушка ваша, Алёна Минаевна?
— Она после того, как батюшка разбился в храме, ушла в монастырь под Вологдой. Скончалась этой осенью…
Достала платочек, промокнула глаза, глянула виновато:
— Я даже на могилке её не побывала. Стыд-то какой…
«А я-то, — подумал он. — Был же осенью в Москве, до Вологды три дня верхами… Если б знал… »
Курфюрст баварский [72] Макс Эмануэль, говоря попросту, обалдел, получив от своего парижского портретиста верительные грамоты с подписью русского царя.
72
Курфюрсты — князья светские и духовные, обладавшие правом участвовать в выборах императора Священной Римской империи. Бавария была курфюршеством с 1623 года до ликвидации этой империи Наполеоном; с 1806 года стала королевством.