В Петербург приехали 19 октября, и тут Стас узнал, что впервые вопрос о поднесении царю титула «император» был поставлен в Синоде только вчера, 18 октября!
— Как это? — спросил он. — Откуда же вы знали подробности решения, если решения-то ещё и нет?!
Матвеев довольно улыбнулся:
— Дипломаты обязаны всё знать заранее.
Вчера, на первом заседании, члены Синода «рассуждали секретно». Сочли, что дела, труды и «руковождения» его царского величества в Северной войне следует отметить всенародной благодарностью и молить царя «прияти титул Отца Отечества, Петра Великого и Императора Всероссийского». О своём решении сообщили секретно светской власти — Сенату, через вице-президента Синода Феофана Прокоповича, и далее три дня октября шли совместные заседания Сената и Синода. Матвеев мгновенно пропал на этих заседаниях, а Стас пошёл бродить по столице.
Это был совершенно не тот город, который он знавал в своём родном веке. Мало что он был незначителен по размерам; не было практически никаких знакомых Стасу строений. Адмиралтейства не узнать. Зимнего дворца нет и в помине. Более или менее похожа на привычную Петропавловская крепость, но её бастионы не каменные, а земляные. Царская церковь, возведённая в честь святого Исаакия, ничуть не похожа на тот собор который через сто лет построит Монферран. Единственное гражданское каменное сооружение — дворец князя Меншикова! Вот те на! А как же легенда о толпах крестьян, везущих возы камней, и приказ дворянам строить «город камен»?..
К трёхэтажному дворцу князя Меншикова пристроены двухэтажные хоромы — в них располагалась Коллегия иностранных дел; своего помещения она ещё не имела.
Дороги всюду земляные, хотя мощение их камнем и велось: Стас обнаружил, что дорожные рабочие — сплошь пленные шведы. Что ж, это справедливо.
Наступала торжественная дата. В город прибыли части двадцати семи полков армии-победительницы, в Неву вошли 125 галер русского Балтийского флота. А царь — ходили такие слухи, — всё ещё не соглашался принять новый титул и приводил к тому многие «резоны»!
В городе была теснота и сутолока от приезда со всей страны множества чинов с челядью. Остро стоял жилищный вопрос; вонища от испражнений спадала только к утру, отогнанная свежим морским ветром.
Ещё слухи: идею совместить празднование Ништадтского мира с поднесением нового титула Петру выдвинул якобы один-единственный человек, вице-президент Синода Феофан Прокопович. Стас видел его мельком, когда тот выходил из здания Синода, и сей деятель показался ему смутно знакомым; наверное, встречались в Москве двадцать лет назад.
За день до церемонии члены Синода, архиереи и Сенат в полном составе заседали в присутствии царя, Из прочих чинов, помимо вице-канцлера Шафирова (он готовил текст обращения к царю) и канцлера Головкина, были и дипломаты, в том числе граф Матвеев.
Наконец Пётр дал согласие на титул.
Народ ликовал.
А сама церемония поднесения титула 22 октября оказалась совсем простой. Канцлер Головкин в присутствии Сената и Синода прочитал речь-прошение. Затем последовала ответная речь царя всего в три фразы, с намёком на предшественницу нашу, Византийскую империю: «Надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, дабы с нами не стало как с монархиею Греческою»… И под пушечный и ружейный салют, под вопли труб присутствующие троекратно возгласили новые титулы Петра.
Трубы, пальба, огненные шутихи и крики «виват!» — всё это сопровождало и неофициальную часть праздника. Выстроилась громадная очередь желающих засвидетельствовать его императорскому величеству своё почтение; затем знатные особы тянулись к Екатерине, и поздравляли её и дочерей как её величество императрицу и имперских принцесс, а затем уж к столам с яствами и напитками.
Стас отошёл в сторонку. Было забавно наблюдать, как меняется «рост» очереди: чем ближе к особе императора, тем она становилась ниже, ибо с каждым шагом людишки всё сильнее гнули свои спины, а некоторые изгибали и колени. Пётр был радостен; принимая поздравления, оглядывался, переговаривался со знатными лицами. К Стасу подошёл Матвеев; император помахал ему рукой, крикнул «виват, дипломатия!» и вдруг, бросив всех, широкими шагами направился к ним со словами:
— Ты ли это, князь?.. Запамятовал имя твоё… А ты, узнаёшь ли меня?
— Вас, ваше императорское величество, теперь не токмо я, вся Европа узнала, — с улыбкой ответил Стас. — Ох как она вас теперь знает!.. Я посланник ваш в Баварии, консул князь Гроховецкий.
— Да, да, да! Как же я потерял-то тебя? Но теперь уж… Он ведь у тебя служит, граф? — спросил император Матвеева. Тот кивнул:
— Не то чтобы в прямом моём подчинении, но…
— Погоди-тко… — прервал царь. — Где Прокопович? Найти мне Феофана немедленно!
И пока от стола с напитками передвигался к ним вице-президент Святейшего синода, царь тряс Стасу руки:
— Это ж ты был первым, ты… — И закричал подошедшему Прокоповичу: — А, хитрый монах! Тут легенды распускают, будто ты первым об императорском России достоинстве заговорил, а вот и не так! Вот кто первым был — князь Гроховецкий!
Стас вгляделся в лицо Прокоповича и таки узнал его!
— Елисей! — вымолвил он, взмахивая руками. — Вице-президент Синода? Das ist phantastisch! [79]
— Вы никак знакомы? — радостно удивился Пётр.
— Встречались однажды в Риме, — улыбаясь во всю свою широкую бороду, ответил Феофан. — Ещё когда я был в ученичестве.
— Ага! Значит, он тебя и научил.
— Нет, ваше величество, — возразил Стас. — Что случилось, то и должно было случиться. А Елисей… То есть Феофан… Скорее он меня учил, а не я его. — И они обнялись и облобызались троекратно.
— Вот эти двое, — заметил Пётр, указывая на них присутствующим, — заранее знали, что должно быти…
— Вашими повелениями и в пользу государству, — склонил голову Феофан. — Уравняв де-юре титул российского монарха со званием высшего лица европейского, утвердили мы свою политическую независимость.
— Ну так ответьте, мудрецы, что нас дальше ждёт!
Стас понимал, что ничем не рискует. В обстановке праздника любое пророчество поймут как лесть. И сказал:
— Через сто лет не станет Римской империи. Французский правитель объявит себя императором, но все ополчатся на него, ибо нет у него таких прав. Как и говорил мне некогда Феофан, не государства будут подпирать религии, а, наоборот, сами религии превратятся в подспорье государствам: останется всемирный католический центр Ватикан и протестанты в розницу.
— А Россия?.. — заинтересованно спросил Пётр.
— Русские войска займут Париж.
Пётр, граф Матвеев и Феофан расхохотались: представить себе такое было совершенно невозможно! Вслед за ними — ха-ха-ха, ха-ха-ха — стали угодливо смеяться и все остальные присутствующие на банкете.
… На похороны Марты Стас опоздал. Эмануэль рассказал ему, что она страшно мучилась перед смертью, впадала в беспамятство, в бреду звала мужа, кричала «Woftir? Wofiir?» [80] и наконец, отошла. Все домашние были подавлены. Дела взял в свои руки Прошка; если бы не он, слуги, может, разбежались бы. Они любили хозяйку, которая воистину была средоточием добра и участливости в доме, и боялись высокомерного мрачного хозяина, князя де Гроха: никто не понимал, как теперь жить.
Но жизнь, однако, продолжалась.
Задумчиво глядя на сына — тому было уже шестнадцать от роду лет, — Стас думал, что вот он уже и сам старик. Медицины здесь практически нет. Хлопнет и меня разом, как бедную Марту. А Эмануэль?.. По рассказу матушки, мой отец, князь Фёдор, ожидал от меня каких-то чудес с самого моего рождения. Подозревал, стало быть, что обладаю я некими способностями. А ну Эмануэль тоже?.. Если не рассказать ему, для него сны станут такой же неожиданностью, как и для меня.