Он стоял пред Негуштой, тихий и печальный, точно ангел, взирающий с небес на скорбь бренной земли.
— Негушта, — сказал он, наконец, видя, что рыдания ее не умолкают, — тебе не подобает так сокрушаться о том, что давно миновало. Утешься, земная жизнь недолга, а ты одна из великих мира сего. Страдания — общий удел смертных. Помни, что, хотя твое сердце удручено скорбью, ты все же царица и должна и в горести своей остаться царицей. Возьми мужественно в руки судьбу свою и неси ее терпеливо. Конец недалек и душа твоя скоро обретет покой.
Негушта подняла голову, внимая словам Зороастра.
— Ты, пророк и служитель Божий, — сказала она прерывающимся голосом, — ты, читающий в небесах, как в книге, скажи мне, Зороастр, конец недалек? Скажи, мы встретимся в надзвездном мире, как ты говорил мне в давно минувшие дни?
— Мужайся, — ответил Зороастр, и бледное лицо его озарилось кроткою улыбкой. — Мужайся, истинно говорю тебе, время твое уже близко.
И в душу ее, казалось, проникла искра ровного света, горевшего в его взоре. Когда он повернулся и пошел назад по розовой аллее, на измученное лицо Негушты легло выражение покоя; она откинулась на подушку и тихо закрыла глаза.
Зороастр в глубоком раздумье возвратился во дворец. На нем лежало множество обязанностей, помимо ежедневного вечернего жертвоприношения в храме, ибо Дарий постоянно спрашивал у него совета во всех государственных делах, и острая прозорливость Зороастра и его знание людей находили себе богатое применение в выработке законов и постановлений, посредством которых царь желал упрочить свою монархию. Религиозный вопрос имел в его глазах первостепенную важность, и здесь Зороастр выказал свои великие организаторские дарования, а, вместе с тем, верные, правильные воззрения свои на этот предмет. Единственно возможною основой для установления государственной религии в столь обширном государстве, как монархия Дария, считал Зороастр был широкий принцип добродетельного общежития, ставивший благо всего человечества в зависимость от блага каждой отдельной человеческой личности.
Обаяние, производимое именем Зороастра, стало возрастать со дня на день, когда он отправил из Стаккарского дворца во все концы государства множество жрецов, проникнутых его идеями и распространявших по всем областям самую простую форму культа и строгие правила жизни, буквальное выполнение которых обеспечивалось железными законами Дария. Зороастр подверг пересмотру бесчисленные гимны, из которых многие отнюдь не могли считаться безусловно маздаяснийскими, и оставил только самые величественные и трогательные из них. Многоразличные и противоречивые кастовые обрядности, частью заимствованные из Индии, частью унаследованные чистыми персами из их арийской родины в Согдиане[3], были значительно упрощены. Бесконечные правила очищения были сведены к простым мерам гигиены. Был издан царский указ о постройке во всех персидских владениях дахм или башен смерти, в которых специально назначаемые для этой цели чиновники погребали тела умерших и которые они очищали в установленные сроки. Человеческая жизнь была поставлена под охрану неумолимых законов и безопасность женщин всех классов составила предмет особого внимания со стороны законодателей.
Трудно было бы представить себе законодательную систему более благоприятную для развития природных богатств полупастушеской страны, для поддержания мира в ее пределах и обеспечения увеличивавшихся потребностей и общественного здоровья среди быстро множившегося народа.
Что касается религиозных обрядов, то по своему характеру и форме они вскоре сделались совершенным олицетворением простоты сравнительно с прежними системами культа и, хотя усложненные до некоторой степени добавлениями и изменениями, внесенными в них более поздним и более суеверным поколением, сохранили и до сих пор благородный и возвышенный отпечаток, наложенный на них великим преобразователем маздаяснийбкой религии.
Дни пролетали быстро и так же быстро возрастало могущество Зороастра. Казалось, весь двор и все царство только ожидали его появления, чтобы признать его представителем мудрости и правосудия рядом с царем-завоевателем, подавившим столько опасных мятежей и совершившим столько походов ради упрочения своей монархии. Зороастр с удивительною легкостью разрешал все возникавшие затруднения. Годы уединенной жизни, казалось, удесятерили его силы, и благотворное действие его мудрых предначертаний тотчас же отзывалось во всех концах государства, тогда как речи его пламенели огнем в устах жрецов, разосланных им из Стаккара. Он обладал чудным и редким даром вселять в своих последователей глубочайшее доверие и одушевлять их величайшею энергией при исполнении его воли. Каждое из его повелений и постановлений было закреплено царскою печатью и царскими указами, которым приходилось повиноваться беспрекословно. Имя Зороастра повторялось всюду, куда успела проникнуть власть персидского монарха, и всюду оно повторялось с глубоким благоговением, свободным от того страха, который испытывали люди, упоминая о великом царе и торопясь прибавить: «Да продлятся дни его вовеки!»