— Ну-ка, по-вашему, как будет?
Лишь Яабагшан, насупившись, сердито заметил:
— Какая надобность… болтовню разводить! Раз учительница — ваше дело детей учить. Иль тут сопливые детишки сидят, нуждающиеся в подсказке?! Да?
— Здесь, конечно, не дети, — вроде бы спокойно отозвалась Дарима Бадуевна, но всем заметно было — волнуется. — Однако взрослые решают судьбу ребенка, моего ученика к тому ж, — вправе ли я промолчать? И, признаюсь, удивлена, не понять мне пока, товарищ председатель, откуда в вас это… даже не знаю, как назвать… жестокость?.. Слепота?..
— Вы что… меня… меня?! — от ярости и изумления глазки у Яабагшана вспучились, чуть из орбит не выскочили. — Да кто позволил вам!.. Завтра ж в район позвоню… чтоб духа вашего… чтоб знали…
— Жестокость или слепота всегда порождают беззаконие, — упрямо продолжала учительница. — А то, к чему вы пытаетесь склонить членов правления колхоза, не что иное, как беззаконие…
— Я согласен! — крикнул конюх Намсарай.
— Подумать только — лишить коровы семью красноармейца! — Дарима Бадуевна расстегнула жакетку — жарко ей было; гневно поблескивали ее глаза. — И другое: навсегда убить веру в справедливость в душе подростка! Опомнитесь!.. Он должен ходить в школу, он способный мальчик, а он — с табуном… Пусть так, это война, это она нарушила нормальную жизнь, не один Ардан вынужден был оставить ученье, чтобы заменить в работе взрослых… Честь и хвала таким, как Ардан! А вы?! Да еще кулачищем по столу стучите… товарищ председатель! Стыдно.
Как после ни старался Яабагшан, как ни настаивал на своем, пытаясь сломить правленцев и ласковым уговором, и намеками с угрозами, те не поддавались, твердо стояли на том, чтобы Пегого списать по акту, как жертву нападения хищников…
А тут учительница еще пуще подлила масла в огонь, заявив, что правление вообще не правомочно взыскивать ущерб, нанесенный хозяйству, — это дело народного суда, только он, суд, в состоянии установить виновность того или иного лица, определить меру наказания…
Яабагшан смерил ее таким взглядом, что всем стало ясно: на узкой дорожке ей лучше не попадаться ему!
13
В эту ночь крепко спал прозябший и уставший за день Ардан, не ведая, что в Улее, на заседании правления колхоза, так и этак склоняют его имя…
Чутким был сон Сэсэг. Временами что-то тяжелое давило на грудь, трудно становилось дышать, она в испуге открывала глаза, вглядывалась в темь за окном — никого, слава богу, там… Крепко засел в душе испуг, страшили предостережения шамана: злые духи бродят возле дома!
И сам шаман Дардай бессонно ворочался на своей скрипучей кровати.
О чем он размышлял?
Бился сырой ветер об стену, завывал в трубе; в углу, в ворохе обглоданных костей, возились мыши.
Дардай потянулся к кисету, нашарил его на лавке, заправил трубку, закурил… Ну и ветреная ночь! Плохо сейчас путнику где-нибудь в поле, в заснеженном лесу, в горах… ой, плохо! По себе знает. В непогодь бежал он из далеких, постылых для него мест — кружным путем, обходя стороной теплое человеческое жилье, моля небо, чтобы его следы остались незамеченными как для людей в шинелях, так и для дикого зверья… Преодолел, выдержал, разыскал потом кое-кого из старинных дружков-приятелей, изготовили они ему бумагу с печатью — никто, дескать, не придерется, не узнает, живи спокойно, но где-нибудь подальше, поглуше, вдали от милицейских глаз. Мало ли чего!..
Вот он и прибился к Шаазгайте, перезимует тут, а дальше видно будет. В сельсовете бумаге поверили, участковый милиционер приезжал — его, он знает, успокоили, сказали, что шаман совсем старый, совсем больной, вреда от него никакого, тихий, спокойный человек, документы в порядке, к власти настроен уважительно, а если молится — то лишь за скорейшую победу над врагом, за огонь в домашнем очаге, за счастливое возвращение мужчин с кровавой войны… Разве нельзя? Он даже не шаман, если разобраться, ни одной специальной маски, что бывают у шаманов или в дацанах[9], у него не имеется, просто набожный, верующий старик… Так объяснили милиционеру.
…Клокочет, моментами будто всхлипывает трубка Дардая, багрово светится в ночи ее разгорающийся огонек. Чем только ни укрылся, лег, не раздеваясь, а холодно. Домишко дряхлый, дырявый, как ни затыкай щели, ни конопать пазы — мороз достает, к утру потолок инеем куржавится. И почему в этой холодине выживают тараканы? Мыши — те ладно, они в меховых шубах, у них кровь горячая… а тараканы?! Дардай сплевывает на пол, вроде бы веселее на сердце становится: такая бесполезная тварь — и та умудряется жить, чего-то хочет в этой жизни, норовит перезимовать, несмотря ни на что… Ему ли жаловаться на свою судьбу?! Холодно — перетерпим, и табаку много, а завтра будет день — будет пища. Стаканчик-другой тарасуна — и тогда ничего больше не надо!