«Мои дети имеют свой собственный моральный кодекс», — продолжил финансист: «они хотят убедить меня, что он применим и к моему делу. Они хотят построить новый, лучший мир, и я был бы рад, если бы они могли добиться успеха. И если бы я увидел какую-то надежду на успех, я бы присоединился к ним. Я просил рассказать о своих планах, а они в ответ предлагают мне только смутные мечты, в которых, как человек дела, я не вижу осуществимости. Это похоже на финал Das Rheingold[107]: есть Валгалла, чудесное место, но туда можно попасть только по радужному мосту, но по нему могут ходить только боги, а мои инвесторы и рабочие по радуге ходить не могут. Мои дети уверяют меня, что будет построен более прочный мост. Но когда я спрашиваю об именах инженеров, они называют мне партийных лидеров, пропагандистов и составителей речей, которые не могут даже договориться между собой. И если не будет того, что они называют капиталистической полицией, то когда они начнут борьбу между собой, у нас будет гражданская война вместо утопии. Как мои два мальчика могут ожидать, что я соглашусь с ними, когда им не удается договориться между собой?»
Ланни было грустно не получить ответа на этот вопрос. Он уже задавал его своей сестре, но та могла только ответить, что она и ее муж были правы, а Фредди и Рахель нет. Не было никакого смысла задавать тот же вопрос другой паре, их ответ будет таким же. Никакая пара не собиралась уступать. И Ланни сам не собирался изменить свое мнение в том, что программа коммунистов вызвала развитие фашизма и нацизма, во всяком случае, сделала возможным его распространение в Италии и Германии. Только в скандинавских и англо-саксонских странах, где твердо укоренились демократические институты, красные, анти-красные не смогли занять ключевые позиции.
Не было никаких шансов убедить Йоханнеса Робина удалиться в монастырь или даже прямо сейчас на свою яхту. Он не претендует на знание того, что должно случиться в Германии, но он знал, что сейчас бурные времена, и что он, адмирал, и будет управлять своим флотом. Он будет защищать свою собственность и поддерживать работу своих предприятий; и если для получения контрактов и концессий необходимо было сделать подарок влиятельному политику, Йоханнес будет долго торговаться и заплатит не больше, чем следует. Так был устроен мир с тех пор, как впервые были изобретены правительства, а еврейскому торговцу, изгнаннику, которого едва терпели в чужой земле, приходилось быть настороже. Его сыновья чувствовали себя в Германии, как дома, и мечтали изменить её. Но для дитя гетто было достаточно того, что он подчинялся закону. «Не очень знатный», — признавался он, к сожалению, — «Но когда знатные приходят ко мне за помощью, они получают её».
Мир катился в бездну. Банки лопались по всей территории Соединенных Штатов, а безработица неуклонно росла. Президентские выборы должны состояться в ноябре. Политические партии провели свои съезды и выдвинули своих кандидатов. Республиканцы одобрили великого инженера и все, что он сделал, в то время как демократы выдвинули губернатора Нью-Йорка, по имени Франклин Рузвельт. Йоханнес спросил Ланни, что тот знает об этом человеке. Ланни ничего не ответил. Но когда на яхту доставили почту, там было еженедельное письмо Робби, нечто среднее между отчетом бизнесмена и плачем Иеремии[108]. Робби писал, что кандидатом от Демократической партии был человек совсем без опыта в бизнесе, и, кроме того инвалид с парализованными ногами. Несомненно, теперешние времена требуют человека хотя бы физически здорового. Президентство является убийственной работой, а этот Рузвельт, в случае избрания, не сможет выжить даже год. Но его и не собираются избирать, Робби и его друзья снимут штаны, не говоря уже о своих кошельках.
«Я полагаю, что Робби будет просить у вас содействие!» — усмехнулся непочтительный сын, а собеседник ответил: «У меня много интересов в Америке». Ланни вспомнил замечания Захарова: «Я гражданин каждой страны, где у меня есть собственность».
Они обсудили условия в Германии, жившей в кредит и скатывавшейся все глубже и глубже в яму. У существующего правительства не было народной поддержки, им руководил Херрен клуб, организация крупных промышленников, аристократов и «паркетных генералов», имеющая около двадцати филиалов по всей Германии. В клубе были два самых активных политика, канцлер фон Папен и генерал фон Шлейхер. По идее они должны были быть коллегами, но ни один из них не мог доверять другому вне поля своего зрения. Теперь Папен был в кабинете, а Шлейхер тайно торговался с нацистами за их поддержку выгнать фон Папена. Никто не мог доверять никому, кроме как восьмидесятипятилетнему памятнику юнкерству, генералу фон Гинденбургу. Бедный alte Herr, когда на него пало бремя государственных забот, он мог только сказать: «Ich will meine Ruhe haben!» — Я должен отдохнуть.