Ланни быстро просмотрел текст, и увидел, что это выступление резко отличалось от всех, произнесённых фюрером за всю его карьеру. Он первый раз читал подготовленную для него речь. Это случилось так, Вильгельмштрассе, Министерство иностранных дел Германии, оказало на него давление и убедило его, что существует реальная угроза явного вмешательства Франции. А у фатерланда не было никаких средств сопротивления, и, конечно, молодой нацистский режим хотел меньше всего этого вмешательства.
Итак, появился новый Гитлер. Очень удобно становиться новым, когда захочешь, без оглядки на прошлое! Фюрер говорил о вреде, нанесённом его стране, скорее печально, чем гневно, и он заявил рейхстагу, что полностью предан делу мира и справедливости между народами. Он просил остальную часть мира следовать примеру Германии и разоружиться. В отношениях между народами нельзя больше применять «силу». Он назвал это «бесконечным извержением безумия», и сказал, что это приведет к тому, что «Европа погрузится в коммунистический хаос».
Озабоченные Франция и Великобритания вздохнули с облегчением. Фюрер в действительности был не так плох, как о нём рассказывали. Он не собирался совать свой нос в чужие кастрюли. Он успокоился и разрешил другим писать для себя речи и разумно управлять страной. Для дипломатов и государственных деятелей зарубежных стран было очевидно, что скромный капрал и художник открыток с картинками не может управлять большим современным государством. Этим должны заниматься подготовленные люди, и их было много в Германии. В случае чрезвычайной ситуации они могут взять управление на себя.
В этом Ланни не был уверен. Но он видел, что сегодняшнее выступление было наилучшим предзнаменованием для семьи Робинов. Ади проявлял сдержанность в выражении своих взглядов. Он не хотел никаких семейных драк, никаких скандалов, могущих получить известность во внешнем мире. Он очутился в таком положении, когда его можно тихо и вежливо шантажировать, и у Ланни была идея, как это сделать.
Зазвонил телефон. Его записка быстро дошла до Генриха Юнга. Генрих принимал участие в заседании Рейхстага, и теперь использовал первую возможность позвонить своему другу. — «О, Ланни, это было так изумительно! Вы читали речь?»
— Конечно, и я считаю её величайшим примером государственной мудрости.
«Wundervoll!»[127] — воскликнул Генрих.
«Kolossal!»[128] — вторил Ланни. На немецком это слово нужно петь с ударением на последнем слоге, удлиняя его, как тенор.
— Ganz grosse Staatskunst![129]
«Absolut!» — Еще одно слово, где ударение ставится на последнем слоге, и оно звучит как выстрел.
«Wirkliches Genie!»[130] — заявил нацистский чиновник.
Так они распевали в бельканто, как любовный дуэт в итальянской опере. Они пели хвалу Адольфу, его речи, его партии, его учению, его фатерланду. Восхищенный Генрих воскликнул: «Ну, теперь Вы действительно убедились».
«Я не думал, что он мог сделать это», — признался добродушный гость.
«Но он делает это! Он будет делать это!» — Генрих оставался в лирическом настроении. Он даже попытался стать американцем. «Как это вы говорите, — er geht damit hinweg?»
«Сходит с рук», — усмехнулся Ланни.
«Когда я смогу вас увидеть?» — спросил молодой чиновник.
— Вы заняты сегодня вечером?
— Я могу всё отложить.
— Ну, давайте сейчас. Мы как раз собирались заказать что-нибудь поесть. Мы будем ждать вас.
Ланни повесил трубку, а Ирма спросила: «Ты немного не переусердствовал?»
Ланни приложил палец к губам. «Давай одеваться и пообедаем внизу», — предложил он. — «Надень всё лучшее. Надо произвести впечатление, оно того стоит».
Все трое сидели в роскошном ресторане самого модного отеля в Берлине. Американская наследница в эффектном платье, Ланни в «смокинге» и Генрих в элегантном мундире, который он надел, чтобы присутствовать на сессии рейхстага. Die grosse Welt[131] их пристально разглядывал, и сердце Генриха Юнга, сына лесника, таяло от гордости не за себя, конечно, но за фюрера и за созданное им замечательное движение. Уважение к рангу и статусу были впитаны с молоком матери в усадьбе Штубендорф. И он сейчас находился на вершине социальной пирамиды. Эта светская американская пара два раза была гостями в замке. И может такое случиться, что сам граф мог бы войти в эту комнату и быть представлен сыну своего Oberforster[132]! Ланни не преминул отметить, что написал его светлости в его берлинский дворец.