И в то же мгновение с улицы донесся пронзительный женский вопль.
Вольф дернулся, клеймо мазнуло по коже. Факельщик отшатнулся, когда он вскочил и бросился к выходу следом за Хромым Брандом и оруженосцами, растолкавшими пажей локтями. Вольф тоже толкался, наступал на чьи-то ноги и рвался вперед — вопль стал спасением, поводом покинуть душную утробу часовни и вдохнуть чистого воздуха.
Люди собрались у одной из башен. Клин бежавших на помощь мальчишек врезался в толпу, и Вольф сумел проскользнуть меж ними, вдруг став текучим, словно вода. Он первым прорвался сквозь живой заслон и оказался прямо перед лежавшим на земле шутом.
Из его ушей и носа струилась кровь, на губах пузырилась пена. Обращенные к серому небу глаза затянула пелена. Вольф заметил, что ломкие бледные пальцы напряжены и походят на когти хищной птицы, будто беднягу скосил приступ падучей болезни. Но дело точно было не в ней — под головой шута земля потемнела от крови.
— …избили?
— Он падал с высоты, клянусь, я видела собственными глазами!..
— Отправьте кого-то за мейстером! Быстрее!..
На этот раз Вольф опустился на колени по собственной воле. Он сжал пальцы шута и склонился так низко, что услышал замедляющийся ток крови. Маленькое сердце почти не билось — удары разделяла гулкая тишина.
Тук.
Тук.
Тук.
Тяжелые полы незримого плаща опустились на плечи. Ледяные пальцы скользнули в волосы, направляя, вынуждая склоняться ниже и ниже, до тех пор, пока нос не коснулся жилки на шее шута. И в тот же миг она замерла, а вместе с ней и маленькое сердце под ладонью Вольфа. Присутствие чего-то холодного, но не злого он ощущал с детства, но голос, походивший на шелест листвы, услышал впервые:
— Пой для меня.
Гомон возбужденной толпы заглушал гальдр. Никто не пытался приблизиться, словно незримый гость оградил их невидимой стеной. В открытых глазах шута отражались плывущие по небу облака, и это зрелище показалось Вольфу самым ужасным из всего, что ему доводилось видеть.
Он не придал значения боли, пронзившей бок. Продолжал напевать слова, такие древние, что рядом с ними младенцем казался и Грайхайм, и холм, на котором тот стоял. Вольф будто со стороны наблюдал за тем, как его собственные пальцы погружаются в грудь шута, как обхватывают тугой комок жизни, сжимают и отпускают, сжимают и отпускают…
— Far þú aptr um brú… Far þú aptr um brú…[36]
В бок словно вонзили раскаленный прут. Капли пота стекали по лбу, скатывались на нос и падали с его кончика на шею шута, в которую Вольф шептал невесть откуда взявшиеся в голове слова. Пальцы продолжали ритмично сдавливать неподатливое сердце.
Чужая ладонь накрыла руку Вольфа. Он ожидал увидеть старика Ансельма, но, вскинув голову, уставился в распахнутые глаза эрбпринца. Там, на дне провалов его зрачков, бушевало новорожденное горе, еще не превратившееся в слезы.
Тяжесть спала с плеч. Сковавший тело холод перетек к прижатым друг к другу рукам и через них — в грудь бездыханного шута. Но что-то было не так.
В последний миг Вольф успел оттолкнуть Леонхарта, а после…
Сквозь пальцы к запястью, а затем и локтю хлынул поток ледяного огня, выжигавший, казалось, каждую жилу. Боль ослепила, превратила его в скулящий комок, заставила рухнуть на грудь умершего шута. Вены горели и лопались, могильный холод крошил кости, подбирался к шее, а после исчез, оставив лишь нестерпимый ледяной жар.
Его рванули за ворот, оттащили, Хромой Бранд склонился, чтобы помочь. Большие грубые ладони легли на плечи, он не пытался поднять Вольфа, лишь обозначил: «Я здесь».
Ансельм склонился над шутом, служанки приводили в порядок одежду Леонхарта, а тот стоял, будто изваяние, и не отрывал взгляда от Вольфа. Драгоценный обруч сполз набок, волосы растрепались, на щеке красовалась кровавая клякса, а его глаза… Потемневшие и распахнутые, они походили на окна в иной мир. Эрбпринц смотрел, но, казалось, не видел. Или, напротив, видел слишком много.
— Жив. Мальчишка жив! — Ансельм поднял руку, привлекая внимание. — Нужно соорудить носилки, Бранд, вели оруженосцам…
Собравшиеся люди разом пришли в себя. Перекрикиваясь, они бросились выполнять приказы лекаря. Бранд пытался переорать толпу и отдавал приказы оруженосцам, пажи сбились в кучу и отошли к стене — они ничем не могли помочь, да к ним никто и не обращался.
Вольф медленно поднялся на ноги и ощупал собственную руку. Он был уверен, что обнаружит на ее месте обугленную культю, но все было в порядке. Только болезненно пульсировал бок, а в голове воцарилась звенящая тишина. Уши будто снова заткнули воском — все звуки казались приглушенными и далекими.