Когда Василий Лаврентьевич просил жену разобрать книги Арендаренко, он думал, что Лиза, пользуясь предлогом, станет неделями пропадать из дома, заново переживая свой роман, что она, может быть, даже станет сама писать Арендаренко; словом, он ревновал. И был без памяти рад, когда, вернувшись в тот день, застал Лизу в куче книг и бумаг Георгия Алексеевича, которые она связала в пачки, сложила в экипаж и привезла на извозчике домой.
— Зачем мне сидеть в пустом чужом доме? — ответила она на недоуменный вопрос мужа. Вот и теперь, получив посылку и письмо, Лиза не распечатала их до его возвращения и передала ему.
Василий Лаврентьевич не спеша открыл конверт.
«Милостивый государь Василий Лаврентьевич!
Уехал я поспешно и — говоря откровенно — было мне при отъезде из Туркестана, где я прослужил без малого сорок лет, вовсе не до книг. Так что вы чрезвычайно обязали меня.
Ваше письмо застало меня во Флоренции. Получив его, я от души поздравил Вас и с удовольствием представил моим друзьям ваше открытие. Профессор С., с которым я знаком еще по Туркестану, немедленно принес и показал нам в недавно приобретенной им книге (какого-то польского, что ли, или немецкого ученого эпохи раннего Ренессанса) две гравюры, на которых ваш Улугбек изображен в кругу самых знаменитых астрономов мира, по правую руку от аллегорической фигуры богини Вселенной Урании. Аллегория эта, как профессор объяснил нам, вполне определяет высокое значение, которое имели научные труды восточного звездочета в общей системе развития астрономии и наук математических.
А на следующий день, вообразите, из флорентийского астрономического института пришла делегация. Профессор С. оповестил их о вашем открытии, и они пришли, чтобы выпросить ваше письмо для публикации в своих анналах. Письмо поместят за вашим подписом; скульптор, г-н Тр., дал предисловие к статье, в котором заявил, что роль русских для Восточной и Средней Азии в наши дни никто верно определить еще не может, ибо с близкого расстояния она не так хорошо видна, на что по прошествии ста лет, когда все встанет на свои места, роль эта будет оценена историей как благодеяние и подвиг. Красноречивым примером бескорыстного и самоотверженного служения цивилизации, по его мнению, служит ваше бесценное открытие.
Однако уже впряжены лошади, уложены вещи, друзья ожидают меня в дормезах[10], готовые тронуться в путь. Италия прекрасна. Цветут персики, лимонные деревья доносят свой аромат до замшелого памятника Данте, дворцов и эспланад, до рынков и площадей Флоренции, на которых некогда сгорела не одна великая и дерзновенная жизнь. Глядите, не сожгли бы и вас на костре! Еще раз поздравляю с открытием. Едем… Опять поля и сады Умбрии и Феррары, и, как вчера читал нам скульптор г-н Тр.:
Словом, Италия! Привет вашей чудесной супруге.
P. S. Посылаю несколько альбомов из собраний Рима и Флоренции, пусть они порадуют вас в вашем далеке».
Василий Лаврентьевич любовался далью, прозрачностью воздуха, — отсюда открывался чарующий вид на горы с перевалом Тахта-Карача, через который во все времена проходил путь в долину Кашкадарьи; перевал отчетливо вычерчивал в воздухе светлую линию блестящего на солнце снега. К западу лежал Самарканд со всеми его архитектурными памятниками, которые были видны и во времена Мирзы Улугбека: голубой купол Биби-ханым, скрытый флером весеннего голубого пара, Гур-Эмир, казавшийся отсюда фиолетовым, глиняный купол несравненной формы — Бурхануддин Сагараджи, над могилой известного суфия, главы и покровителя ордена гончаров-кулолей. Все красиво и величественно. Так красиво, что оторваться сразу от панорамы было невозможно.
Вяткин перевел глаза на северную сторону от холма. Там пролегал, присыпанный пылью, как все дороги Туркестана, с непросыхающей грязью и выбоинами, Ташкентский тракт. Он убегал за гору Чупан-ата, перескакивал через Зеравшан и несся дальше, на Джизак, к Сырдарье и Ташкенту. Наконец, Василий Лаврентьевич обернулся к востоку, где, пересекая тракт, протекала речка Оби-Рахмат, улыбнулся: у самой воды, как зайчик, в траве копошился малыш. Босоногий кишлачный мальчуган в ветхом халатике и тюбетейке, с куском лепешки в руке, он внимательно следил за всеми действиями Вяткина.
— Эй, ты кто такой? — крикнул Василий Лаврентьевич.