Мужская половина двора полна народа, в андеруне[12] на корточках сидят соседи, под айваном приткнулся на холодной курпаче Таш-Ходжа. Навстречу Вяткину, среди расступающихся людей, идет Рустамкул Тегермонташ. На лице его — следы слез, он прикрыл глаза рукавом белой рубахи и прислонился к столбу айвана.
— Где Зор-Мухаммед?
— Там над ним мулла-имам читает. — Рустамкул показал на открытую дверь.
— Это доктор. Он посмотрит Зор-Мухаммеда.
Их ввели в михманхану. Люди толпились в дверях, у окон, каждый старался заглянуть сюда. Василий Лаврентьевич всех попросил уйти и раскрыть окна. Рустамкул без церемоний выгнал соседей и прикрыл дверь.
На запятнанной кровью постели лежал Зор-Мухаммед. Из-под его спины тихонько сочилась кровь.
Сергей Христофорович открыл свой ящик и, перевернув мальчика на живот, обнаружил у него под лопаткой ножевую рану. Пониже — еще одну, две, три. Дыхание в теле мальчика было еле заметно, но жизнь еще теплилась в нем.
— Так, — нахмурился доктор, — я мог бы взять его в мою больницу. Может быть, он остался бы жив. Но у меня больница — женская. В одну палату с дамами его не положишь. А отдельная палата обойдется дорого.
— Я заплачу, — сурово сказал Вяткин. — Не беспокойтесь!
Василий Лаврентьевич быстро выломал два тонких тополька у арыка и, прикрыв их саваном, уже приготовленным для Зор-Мухаммеда, уложил его на носилки, завернув в теплое одеяло. За один конец носилок взялся Рустамкул, за другой — сам Василий Лаврентьевич, двое соседей пошли для смены. У ворот Таш-Ходжа выпроваживал муллу-имама, услуги которого оказались преждевременными.
— Но я же читал над ним! — возмущался мулла.
— Над живым молитва недействительна, ибо живая душа не годна ни для рая, ни для ада, — отвечал находчивый старик, запирая за собою калитку и догоняя носилки с внуком.
Через час двадцать минут больного доставили в операционную Файнера и, помывшись, Сергей Христофорович приступил к операции. Вся махалля сидела у Вяткиных и с нетерпением ждала окончания. Час, полтора, два часа…
Доктор учился в военно-хирургической академии в Петербурге и блестяще окончил ее. Некоторое время он работал при Академии в кабинете нормальной анатомии, стажировался, защитил диссертацию, получил звание профессора. Полевые госпитали Мукдена и Чемульпо дали ему такую практику, что с ним не мог сравниться ни один врач Самарканда, да, пожалуй, и Ташкента.
Наконец, он наложил швы и послал сестру к Вяткиным сказать, что поначалу все обошлось благополучно, Зор-Мухаммед вынес операцию. Как-то теперь пойдет выздоровление…
Уже во второй половине дня Василий Лаврентьевич и Рустамкул сели вдвоем на лошадь и поехали к месту происшествия. До самого утра сегодня шел снег и припорошил все следы. Но Вяткин и Рустамкул надеялись разгадать тайну преступления. По дороге Рустамкул рассказывал:
— С вечера была непогода, шел дождь со снегом, мы с женой уговорили Таш-Ходжу остаться ночевать у нас. Отцу не спалось, мы долго разговаривали с ним, лежа под сандалом. Зор-Мухаммеда с нами не было, но мы думали, что он на женской половине лег, у матери. Мать же его думала, что этот негодник лег на мужской половине, и тоже не искала его. А он, мой мальчишка, смелый, как львенок, взял свою тешу и пошел на Тали-Расад. Мы не знаем, сколько он там пробыл, но, вероятно, с вечера, потому что не видно никаких следов, а снег лег уже часов в пять утра. Каких нехороших людей встретил там мой сыночек, кто посмел ножом поразить ребенка? Это мы еще узнаем. Я узнаю это. И тому, поверьте, Вазир-ака, места под солнцем и луною не будет.
— Как же отыскали Зор-Мухаммеда?
— Ой, и не спрашивайте. Сколько нами пережито за эту ночь — невозможно сказать! К холму догадался пойти Таш-Ходжа. Они, мой отец то есть, очень любили Зор-Мухаммеда и знали все его привычки. Уж если Зор шел к холму обсерватории, он обязательно брал свою тешу. «Что, похож ли я на господина Вазира?» — бывало, спрашивал он у своей сестры, и очень радовался, если ему говорили, что похож. Любит он вас, Василь-ака. Словно он чувствовал, что вы ему спасете жизнь.
— Ох, Рустамкул-ака, если бы это было так, как вы сказали!
Они подъехали к холму. Припорошенный снегом, холм чернел проплешинами обнажений и мелких сбросов, красные осыпи кирпичной крошки чередовались с темно-серой землей, вынутой из траншеи квадранта. Обнаженные деревья мокли в дымящемся потоке Оби-Рахмат, закат кровавыми полосами лежал на снегу, на лужах дороги, на стволах деревьев, словно несмытые следы злодеяния ночи.