— Чтобы проучить его! — невозмутимо пробормотал Андроне. — Чтобы и он и ты поняли, что нельзя идти куда глаза глядят. Чтобы слушались меня… Ясно?
Неизвестно, чем бы закончился весь этот спектакль, если бы в следующее мгновение кто-то из военнопленных не спрыгнул с верхней койки прямо в середину помещения и не закричал:
— Прекратите немедленно этот маскарад! Как вам не стыдно!
Это был лейтенант Ион Паладе.
Голеску схватил его за руку и хотел повернуть к себе.
— Что случилось, господин лейтенант?
Но Паладе отвел его руку:
— Прошу вас, уберите руки! Думаете, возраст, звание и стаж в плену дает вам право издеваться над людьми?
— А вы по какому праву портите нам игру?
— Ничего себе игра! Посмотрите лучше, что вы сделали с ним…
Только тут все заметили, что Харитон упал как подкошенный на койку и рыдает. Все с содроганием сердца отметили в душе, к чему может привести даже воображаемая петля.
На Голеску же, однако, больше подействовало неожиданное вмешательство Паладе. Он подошел ближе к лейтенанту и выдохнул ему в лицо:
— Ты посмел бросить вызов мне, юноша?!
— Сожалею, что не сделал этого раньше, — ответил Паладе.
— Ты бросаешь вызов полковнику Голеску? — повторил полковник, подчеркнув свое имя.
— А что, неужели эта личность непогрешима?
— Непогрешима идея, которую я представляю!
— Пока я не имел дело с идеей, которую вы представляете.
— Достаточно, что вы бросились на выручку Харитона.
— Мне не нравится, когда люди стоят на коленях.
— Всего лишь?
— Если будет еще что, вы узнаете в свое время. Впрочем, надеюсь, нам еще доведется побеседовать.
С этими словами Паладе повернулся к полковнику спиной.
Спектакль был сорван, и люди уже не обращали никакого внимания на то, что последовало за ним. Гвалт и паника, вызванные нервным припадком Харитона, заглушили даже перепалку между Паладе и Голеску. Иначе последний предстал бы в довольно неприятном свете. Оставшись стоять словно парализованный посредине помещения, он сейчас никого не интересовал. Правда, люди видели, как Паладе, быстро одевшись, направился к двери, но никто не осмелился поинтересоваться, что он намерен делать.
Только генерал Кондейеску вышел ему навстречу и спросил:
— Решился?
— Решился, — ответил Паладе. — Если я не сделаю этого сегодня, я — никчемный человек.
Генерал Кондейеску знал, что именно побуждает Иона Паладе бежать из этого ограниченного и мелочного мира…
С самого начала надо сказать, что вовсе не те события, свидетелем которых он был, привели Иона Паладе к решению уйти из казармы как раз в этот день. Уже давно, с того времени, когда, отсиживаясь в землянке в зоне окружения, он ожидал капитуляции, его мучила одна мысль. Паладе знал, что придет час, когда ему надо будет держать ответ за прошлое. Он боялся этого часа и в той же мере хотел, чтобы он наступил как можно скорее. Чтобы наконец кончилось все, чтобы обрести покой, чтобы его не мучили больше угрызения совести. Эта мысль жгла Иона словно каленое железо. У него не хватало смелости открыться кому-нибудь. И в припадке отчаяния он признался только генералу Кондейеску, да и то потом устыдился своего признания. Тем более что генерал не мог предложить ему никакого спасительного решения.
Так чего же хотел лейтенант Ион Паладе?
Всего лишь застать, когда комиссар останется один в комнате, и сказать ему:
— Мой отец — рабочий. Точнее, был сварщиком. Работал на авиационном заводе. У него в руках взорвался сварочный аппарат, и он ослеп. Но не это я хочу сказать в первую очередь. Другое! Мой отец хотя и не был коммунистом, но был связан с ними. Несколько раз чуть не попал в лапы сигуранцы[2]. Я же — строевой офицер… Вас удивляет, как это могло случиться, не так ли?
— В какой-то мере. Рассказывайте дальше! — такой Паладе представлял себе реакцию Молдовяну.
— Я мало что могу рассказать. Я вступил в армию, думая, что так легче обеспечу себе жизнь, — ответит тогда Ион.
— А твои были согласны? — задаст вопрос комиссар.
— Я их не спрашивал. Добился своего рода независимости и потому считал себя свободным от их согласия.
— А ты не думал еще и о том, что тебе, возможно, придется стать на путь предательства?
— Во время учебы этот вопрос не вставал.
— А позже?
— Мне казалось, что и позже не встанет. Или, точнее, я думал, что мне удастся остаться самим собой до конца.
— Но вот началась война.
— Да! Я вижу, вы будто читаете в моей душе. Война перевернула во мне все. Если до этого мне удавалось избегать положений, когда мне пришлось бы предать то, что оставалось чистого в моей совести, то теперь мне оставалось или пустить себе пулю в лоб или слепо отдаться войне.