Слушая Антипатра, Помпей смотрел на него с нескрываемым любопытством. За свою долгую жизнь он приучил себя не верить никому. Он твердо знал, что всякий человек, что бы он ни заявлял вслух, ищет в жизни одну лишь выгоду. Он привык к обычным речам льстецов — речи эти всегда были похожи одна на другую. Люди восхваляли Помпея и старались говорить то, что он хотел слышать. Различия же были лишь в умении владеть словом.
Стоявший перед ним человек не был похож на льстеца. Но, с другой стороны, Помпей понимал, что и он, этот Антипатр, тоже, как и все, ищет лишь собственную выгоду. Значит, он, разговаривая так с Помпеем, либо глупец, либо хитрец из самых ловких. Правда, глупцом его назвать было трудно — до сих пор он говорил очень дельные вещи. Что же до хитрости, то она была какой-то странной, небезопасной для него самого — ведь более всего Помпею сейчас неприятно слышать о великих достоинствах царя Аристовула. О его отваге, любви к своему народу, родине — то есть о том, что могло быть присуще лишь настоящему римскому герою-воину, полководцу, но не варвару, не жалкому восточному царьку, чьи владения — полоска земли размером в калигу самого невысокого римского легионера.
— Я удивляюсь тебе, — сказал Помпей, так и не дав волю уже готовому проявиться гневу. — Ты говоришь о царе Аристовуле так, будто служишь не его брату, а ему самому. Если ты считаешь, что у него такие великие достоинства, то почему же ты враг его, а не друг?
— Потому что я чту закон, — твердо проговорил Антипатр, — Какие бы ни были достоинства Аристовула, у него нет права быть царем, потому что он младший брат, а Гиркан старший. Если ставить достоинства выше закона, то на земле не будет порядка, а государства будут сотрясать мятежи и смуты. Вы, римляне, настоящие поборники закона, и потому вы властвуете над миром.
Помпей слушал Антипатра и усмехался внутренне. В Риме всегда властвовали сила денег и сила оружия, а не закон. Кандидаты на государственные должности — от эдилов до консулов [19]— плели интриги, покупали голоса выборщиков, преторы брали взятки и осуждали невиновных, полководцы, добиваясь власти, угрожали сенату силой. А благодетель Помпея Сулла Счастливый просто взял Рим штурмом и до самой своей кончины был беспрекословным диктатором. Этот варвар, рассуждающий о законе, или не понимает положения вещей, или лукавит. Скорее всего последнее. Но как бы там ни было, слишком большая честь для варвара, чтобы Помпей Магн вел с ним разговоры на подобные темы. И Помпей, перебив говорившего, сурово произнес:
— Мне безразлично, что ты скажешь своему царю, — мне нужен он и нужна эта страна, нужна эта крепость. Сделай это. Иди.
Антипатр поклонился и пошел к выходу из палатки. Вдруг Помпей остановил его:
— Ты пойдешь туда один?
— Я хочу взять с собой сына.
Губы Помпея едва заметно разошлись в ухмылке:
— Твой сын останется в лагере.
На лице Антипатра не дрогнул ни один мускул, когда он ответил:
— Да, император, сын останется в лагере, я пойду один.
Вечером, вернувшись в лагерь своих отрядов, Антипатр ничего не сказал Ироду. Ирод же не смел расспрашивать отца о свидании с Помпеем. Еще несколько дней назад он бы решился. Но одно дело расспрашивать отца, другое дело — начальника. Он лишь доложил отцу, что лагерь укреплен, посты расставлены. Рассеянно выслушав доклад сына, Антипатр молча удалился в свою палатку.
Годы бурной, полной опасностей жизни научили Антипатра владеть своими чувствами. Не только на людях — это было непреложным правилом, — но и оставаясь наедине с самим собой.
То, что предстояло ему утром, было опасным предприятием. Смертельно опасным. Нервному, непредсказуемому Аристовулу ничего не стоило просто убить Антипатра. Тем более что на протяжении нескольких лет это было горячим желанием самозваного иудейского царя. Осторожный Антипатр никогда бы не пошел на такой риск, если бы не обстоятельства; если бы не острая необходимость завоевать доверие Помпея. Доверие Помпея могло стать залогом доверия ничтожного и трусливого Гиркана.
Правда, жизнь могла оказаться слишком дорогой ценой за такое доверие. Но что поделаешь, как говорят арабы: «Если тебе грозит голод, приходится покупать лепешку по цене верблюда».
Сказав это, Антипатр заставил себя не думать о предстоявшем ему, лег, тщательно укутался в шерстяной плащ, закрыл глаза и быстро уснул.
Утром, покинув палатку, он подозвал к себе Ирода:
— Я иду в крепость послом от Помпея. Если не вернусь, помни: тебе нужно любыми путями доказывать римлянам свою преданность, а Гиркану — свою любовь. Я оставляю тебя начальником над моими отрядами.
Он сказал это тоном спокойным и беспрекословным, каким обычно отдавал приказы воинам.
Ирод сделал движение, желая обнять отца, но тот остановил его порыв взглядом.
— Помни о том, что я сказал тебе.
Без оружия, сняв даже панцирь, Антипатр медленно поднимался по извилистой каменистой дороге, ведущей к воротам крепости. Чем ближе он подходил, тем более грозными и высокими становились крепостные стены. В нескольких шагах от ворот он замер. В ту же минуту сверху прокричали:
— Ты кто такой? Зачем пришел?
Голос был низкий, с угрожающими интонациями. Антипатр крикнул:
— Я — Антипатр, пришел говорить с Аристовулом, царем Иудеи.
Несколько голосов разом зловеще захохотали наверху.
— Убирайся, проклятый изменник, а то мы пронзим стрелами твое черное сердце.
— Слепые, протрите глаза! — в свою очередь прокричал Антипатр с закипающим внутри гневом. — Я — Антипатр и никогда не боялся смерти. Смотрите, на мне нет панциря, и если таков приказ иудейского царя — убейте меня. Но если вы сделаете это по своему разумению — трепещите!
Ответом ему было несколько стрел, пущенных с крепостной стены и просвистевших рядом. Антипатр замер, затаил дыхание, а потом медленно, с усилием выдохнул. Подумал: «Если бы хотели убить, не промахнулись бы».
Некоторое время вокруг стояла полная тишина, такая, как если бы (подумалось Антипатру) весь мир затаился в молчании. Внезапно послышался резкий скрежет, Антипатр невольно вздрогнул. Ворота медленно поднимались. Они поднимались, а он чувствовал, что не в силах сделать ни единого движения. Так он стоял и смотрел, пока ворота не остановились на высоте человеческого роста, а из-за ворот не крикнули:
— Что ты стоишь? Входи!
Этот крик словно разбудил тело Антипатра: первый шаг он сделал с трудом, второй и третий дались легче. Шестеро солдат, окружив его, повели в глубь крепости по узким кривым улочкам. Ему был хорошо знаком этот путь, он вел ко дворцу, построенному еще отцом Аристовула, царем Александром.
Аристовул принял его в одной из комнат, стоя у стола и опершись на него обеими руками. Он бросил солдатам:
— Уходите.
Вытянув шею, он с ненавистью смотрел на Антипатра.
Победив скованность, Антипатр почтительно поклонился и произнес:
— Приветствую тебя, Аристовул, царь иудейский.
Губы Аристовула дрогнули:
— С каких это пор ты стал называть меня царем, проклятый идумей?!
— Я называю тебя так, — стараясь справиться с дрожью в голосе, ответил Антипатр, — с того дня, когда ты покинул Помпея.
— И что же произошло в тот день с тобой?
— Ты показал свою независимость, а так может повести себя только царь.
Аристовул распрямился и, обойдя стол, приблизился к Антипатру. Лицо его непроизвольно подергивалось. Он сплел пальцы и сжал их с такой силой, будто боялся не справиться с руками — ведь обнаженное горло Антипатра оказалось так близко!
— И ты посмел прийти сюда, подлый предатель, — брызгая слюной, выговорил Аристовул, — чтобы сказать мне это?!
— Нет, — опустив глаза и тут же подняв их, ответил Антипатр и почувствовал, как дрожь Аристовула возвращает ему силы, — я пришел просить тебя выйти к Помпею.
— К Помпею Магну, к великому римскому полководцу! — уже не в силах сдерживаться, закричал Аристовул, потрясая все еще сомкнутыми руками.
В какое-то мгновение Антипатру показалось, что вот сейчас Аристовул расцепит пальцы, набросится на него и схватит руками за горло. Ноги Антипатра напряглись, он готов был шагнуть назад, но Аристовул опередил его — отступил сам.
19
…от эдилов до консулов… — Эдил — римское должностное лицо, ведавшее общественными играми, надзиравшее за строительством и содержанием храмов, водопроводов, раздачей хлеба гражданам. Консул — высшая должность, существовало два высших должностных лица, избиравшихся на год и обладавших всей военной и гражданской властью. Позже, в эпоху империи, они утратят свое реальное значение, звание консула превратится в почетный титул, а число консулов увеличится.