Горничная переспросила:
— Вы что же, забыли, куда его высылают?
— Знаю. Ну и что? Подумаешь, Алжир, — Она равнодушно передернула плечами. — Я, может, даже хотела бы, чтобы это было еще дальше, — так мне и надо за мою глупость…
Она ничего больше не сказала, углубившись в свои мысли, машинально вертя в руках щетку для волос. Жюдит давно беспокоилась по поводу настроения своей хозяйки — с тех пор, как арестовали этого несносного господина де Монтрея, который был почему-то страх как важен для мадемуазель Эрио.
Жюдит, уважая чувства своей госпожи, не высказывала своего мнения, полагая, что у каждой женщины есть какие-то свои причуды. Но теперешние намерения Адель вообще казалось ей помешательством. Жюдит, которая была на пятом месяце беременности и совсем недавно вышла замуж, было ясно, что сопровождать хозяйку она не сможет. Да ей и не хотелось. Но в то же время потерять службу — это было тоже весьма нежелательно.
Жюдит поостереглась высказывать свои мысли, но Адель и так было понятно, что она в ужасе. Впрочем, Мартэн, ее муж, выслушав ее, наверно, будет с ней согласен. И Гортензия разделит этот ужас. И Тюфякин… Но сейчас все это не имело для Адель значения. И меньше всего она волновалась о том, не сочтут ли ее окружающие женщиной, потерявшей от любви рассудок.
4
Эдуард после объявления приговора еще две недели оставался в тюрьме Ла Форс, в камере, где содержалось двадцать человек, и камера эта была размером с половину салона его матери. С утра и до десяти вечера здесь раздавались такие крики, гомон и шум, что невозможно было услышать собеседника. При всем желании нельзя было даже писать, поэтому Эдуард лишь изредка набрасывал несколько строк дяде и матери.
Когда приговор был объявлен, а позже срок ссылки уменьшен вдвое, к графу де Монтрею стали приходить посетители. Он был рад встретиться с матерью и бароном. Антуанетта, радуясь долгожданной встрече с сыном, оставалась тем не менее безутешна: Алжир казался ей местом верной смерти, куда король нарочно высылает своих противников, чтобы они все там умерли — либо от климата, либо от пуль арабов. Напрасно Эдуард уверял ее, что обладает превосходным здоровьем. Ее ничем нельзя было утешить. Некоторое облегчение она чувствовала лишь от того, что Эдуард в прошлом отказался от военной карьеры и его, в отличие от Мориса д'Альбона, не могли принудить к участию в военных действиях в Алжире.
Барон принес некоторые разъяснения по поводу дальнейшей судьбы осужденных. Их должны были по этапу доставить в Марсель, а оттуда на пароходе отправить в Оран[13].
— Кому я обязан уменьшением срока ссылки? — спросил Эдуард у барона.
— Мы все за вас хлопотали, мой мальчик. Но, мне кажется, наибольшую роль сыграла Катрин д'Альбон. Она ведь беременна, и это всех трогает. Она побывала у господина Тьера, и это, видимо, подействовало.
— Катрин, конечно же, не поедет вслед за мужем, — сказал Эдуард.
— Разумеется, нет. Может быть, позже, если вы устроитесь и устроитесь хорошо, она и приедет к Морису. — Барон добавил: — Ваша мать Эдуард, в отчаянии от того, что никто вас не будет сопровождать.
Эдуард неторопливо и настойчиво произнес:
— Любезный дядя, я вас только об одном прошу: удержите маму, если ей вдруг придет в голову отправиться вслед за мной. Я и так доставлял ей не слишком много радости, мне бы не хотелось стать причиной ее смерти.
— Непременно попытаюсь. Я удержу ее, Эдуард. Об этом не беспокойтесь. Помолчав, барон сурово добавил:
— Вероятно, мне не стоило бы вас огорчать, потому что вам и так многое предстоит пережить, однако необходимо вас всё же предупредить. Повторяю, ваша мать в отчаянии, Эдуард. Состояние ее здоровья весьма скверное. Как только всё это устроится, я уговорю ее поехать на воды, чтобы немного отвлечься, ну а сейчас… остерегайтесь при встречах с ней говорить что-то такое, что расстроило бы ее. Вы всегда были ее жизнью, а в нынешней ситуации каждое ваше слово она воспринимает буквально. Прошу вас, будьте осторожны.
— Благодарю вас за заботу о матери. Однако я, дядя, не настолько жесток, чтобы усугублять ее переживания. Я не скажу ничего лишнего.
Он вообще весьма мало говорил о своих страданиях и о том, как ему живется в тюрьме. Барон, уже собираясь уходить, добавил: