Путне такой ответ пришелся не по нраву: не дело это — маловишерцев сменять, в особое положение ставить. А другие что скажут? И он вызвал к себе Погодина.
— Что же это вы, вишерцы, надумали? Да пристало ли коммунистам отправляться на отдых, хотя бы уком и готов прислать смену?
Погодин переминался с ноги на ногу и молчал.
— Чего молчите? — недовольно спросил Путна.
— Разрешите идти? — отводя запавшие глаза от настырного взгляда комбрига, глухо спросил Погодин.
— Идти-то я вам разрешаю, да вы так и не ответили на мой вопрос.
— Мы там у себя в отряде обмозгуем, товарищ комбриг.
— Ну, обмозгуйте, — согласился Путна. — Только о совести не забывайте, когда будете обмозговывать.
Погодин, ничего не проронив в ответ, вышел.
А вскоре начались тяжелые бои в районе завода Архангельского, в предгорьях Урала, бои за Уфу. И маловишерцы пошли в новые атаки…
И вот теперь Тухачевский вспомнил об этом необычном отряде.
Путна, вместо ответа, подал командарму порядочно измятый в кармане гимнастерки телеграфный бланк. Тухачевский прочел:
«В сегодняшнем бою коммунары-маловишерцы погибли все до одного. Сменять больше некого. Сам ранен. Погодин».
Тухачевский вернул бланк и опустился на стул. Казалось, смерть бойцов уже не могла его волновать, уже столько людей погибало у него на глазах, но то, что он только что прочитал, потрясло до глубины души: это был случай особый.
— Значит, обмозговали? — негромко спросил Тухачевский будто самого себя. — А где Погодин?
— Мы его тогда же, раненого, сразу в госпиталь отправили. При нем был жестяной ларец, а в нем кинжал да флакончик клюквенного экстракта. Так он просил кинжал сохранить. Подремонтировали его в госпитале, и он снова вернулся в строй. Так что будет наступать на Омск.
— А как дела с формированием полка?
— Уже сформирован. И комиссаром там — Погодин.
— Сегодня же подпишу приказ по армии — полку присвоить звание героев-маловишерцев. А Погодина представим к ордену Красного Знамени.
Он встал из-за стола. Поднялся и Путна. Они как бы почтили память погибших бойцов.
— А теперь скажу по секрету, только так, чтоб не получилось, что всему свету, — улыбаясь, сказал Тухачевский. — Возьмем Омск и, наверное, приказ о взятии столицы Колчакии будет моим последним на Восточном фронте.
— Как?! — Путна был несказанно удивлен. — Не понимаю…
— А что тут понимать, дорогой Витовт Казимирович? — ответил командарм. — Мы люди военные. Едем, куда пошлют.
— И куда же шлют?
— Приказ еще не подписан, поэтому прошу вас, это между нами. Москва собирается бросить на Южный фронт.
— Не отдадим! — задиристо воскликнул Путна.
— А куда денешься, — вздохнул Тухачевский. — Жаль, конечно. Сроднился я с войсками. Но ничего не попишешь, если прикажут. А сейчас — еще одна новость.
— Я уже начинаю опасаться этих ваших новостей, — и впрямь испуганно среагировал Путна.
— Новость-то хорошая! И состоит она в том, что комбриг товарищ Путна Витовт Казимирович будет наступать на Омск уже не в ранге комбрига, а в ранге начальника дивизии!
Путна просиял, не скрывая своей радости.
— И какую дивизию вы хотите мне дать?
— А какую вам хотелось бы?
— Счел бы за высокую честь взять под свое начало 27-ю.
— Настоящий провидец! С завтрашнего дня вы — начальник 27-й стрелковой дивизии, лучшей дивизии моей армии! — воскликнул Тухачевский, крепко пожимая руку взволнованному и счастливому Путне.
21
Утопавшая в глубоких снегах Транссибирская магистраль до самого Новониколаевска[24] была забита колчаковскими эшелонами — двадцать с лишним тысяч вагонов и свыше трехсот паровозов замерли на рельсах по обеим колеям, вытянувшись в одну сплошную ленту, и представляли собой фантастическую картину тысячеверстного железнодорожного кладбища, созерцание которого мертвецким холодом опаляло душу. На всех этих будто скованных сибирскими морозами эшелонах были явственно обозначены следы панического бегства: рядом с теплушками валялись трупы солдат и офицеров, а кое-где мертвые тела лежали целыми штабелями.