Мулла Фазлиддин пристально посмотрел на племянника. Не отговорить его от задуманного, нет, не отговорить.
— Ты встречался с вербовщиком?
— Да. Он говорит: «Коня у тебя нет, возьмем в пешее войско». Да я ведь привык ходить пешком, дядя.
— Самые большие потери несет пешее войско, ты подумал про это?
— Ну что ж… Будет ли мне одна битва, или сорок… умирает тот, кому суждено умереть.
— Хватит про смерть и войну, племянник!
Наутро после завтрака мулла Фазлиддин велел слуге оседлать обоих коней — тех, что стояли под навесом.
— Бери вот этого, — сказал он Тахиру, показав на длинноногого жеребца. — Считаю для себя недостойным, чтоб ты шел пешим в поход!
Сам зодчий сел на подаренного Бабуром гнедого, со звездочкой на лбу.
Дядя с племянником верхом отправились к дворцу Бабура.
Мулла Фазлиддин попросил Касымбека за Тахира.
— Я бы хотел попросить повелителя, чтоб он взял моего племянника Тахира… в свою личную охрану. Он до конца жизни будет мирзе Бабуру верным воином.
Касымбек увидел, как крепок и силен Тахир.
— Ты уже бывал на военной службе, джигит? — спросил он, указав на шрам, прорезавший лицо Тахира.
— Нет, еще не бывал, — ответ Тахира прозвучал сухо и независимо.
Вмешался мулла Фазлиддин:
— Господин амир ал умаро, племянник потомственный дехканин, но в нем есть все, что нужно воину. И сила, и отвага, и смекалка. Помните, на мосту через Куву войско самаркандца понесло большие потери? Одним из тех, кто принес нам тогда победу, был вот этот самый Тахир!..
— Принес нам победу? — недоверчиво спросил Касымбек. — Как же это?
По краткому рассказу зодчего получалось, что простые кишлачные парни сделали такое, что не сумели сделать беки и нукеры. Касымбек не хотел этому верить.
— Успех в Куве нам подарил всевышний, мавляна!
— Конечно, в душу этих парней сам всевышний вложил мысль разрушить узкий мост… Тогда Тахира тяжело ранили, мой племянник едва избежал смерти, господин Касымбек!
— Вот как! — уже гораздо теплее смотрел визирь на Тахира. — У тебя, стало быть, свои счеты с самаркандцами, а, джигит?
— Да.
Касымбек обернулся к вербовщику, стоявшему тут же, сзади:
— Этого джигита зачислишь в отряд тех нукеров, что проходят обучение у подножия горы Чилмахрам! — Затем объяснил мулле Фазлиддину — Там лучшие собраны. Кого готовим в личную охрану повелителя.
На совете беков решено было начать самаркандский поход в месяц рамазан. Почти всю главную подготовку завершить в самом Оше.
Бабур старался не показываться на глаза Кутлуг Нигор-ханум. Часы, свободные от забот предпоходных, проводил в своем шатре один. Читал книги.
Сегодня после вечерней молитвы Бабур в «Былом» писал о смерти отца. Дежурный ординарец известил, что Кутлуг Нигор-ханум и Али Дустбек просят их принять. Бабур закрыл тетрадь, пошел к дверям встретить мать, проводил ее на почетное место.
Кутлуг Нигор-ханум была бледна. Бросалась в глаза седая прядь у самого пробора. Сорокалетняя женщина, она одевалась по-старушечьи, ходила согнувшись. Бабуру стало жаль мать. Низким и тихим голосом он заговорил сам о том, о чем несколько минут назад не хотел говорить совсем:
— Матушка, не думайте, что я забыл о ваших советах. Если позволит всевышний, то после возвращения из Самарканда я сделаю все, о чем вы мне говорили.
— Аллах всемогущ и всеведущ, мы же — его рабы — не должны роптать. Да будет с вами, сын мой мирза, благословение божье, чтобы осуществились добрые ваши намерения!
Али Дустбек поднял могучие свои руки в молитовенном жесте:
— Илохи омин! — провел крупными толстыми пальцами по своему гладкому лицу, на котором не росла борода.
Этот безбородый человек приходился двоюродным братом бабушке Бабура Эсан Давлат-бегим. По этой причине он прибавляет — торжественно, как титул к своему имени слово «тагойи»[51] и по этой же причине относится к Кутлуг Нигор-ханум покровительственно. И потому, как только все уселись на шелковых курпачах, Али Дустбек позволил себе взглянуть на Кутлуг Нигор-ханум полупоощрительно-полувопросительно: начнем, мол, разговор? Ханум кивнула, отдавая право начать Али Дустбеку. Тот прокашлялся и, нагнув голову, начал:
— Повелитель, матушка ваша и верный ваш дядя пришли просить совета по одному весьма деликатному делу. Уважаемая ваша сестра Ханзода-бегим достигла двадцатилетия. Пора, пора выдавать ее замуж. Бегим прекрасна, как луна, ясна, как день, умна и скромна, как… не знаю, как что, да это и неважно. Важно, что до сих пор не находилось достойного жениха. И матушка ваша, и дядя объяты беспокойством': лучшее время уходит…
— Если она просидит дома еще год-другой, могут начать посмеиваться над ней: мол, старая дева — эта дочь мирзы Умаршейха, — вставила свое Кутлуг Нигор-ханум.
Бабур и раньше слышал подобное о судьбе сестры. Сегодня, судя по решительности Али Дустбека, кого-то нашли в достойные женихи. С юношеским любопытством и прямотой Бабур сирое ил:
— Кто хочет стать мужем нашей сестры?
Али Дустбек не пожелал столь же прямо и ответить.
— Кто осмелится сказать: я достоин быть зятем повелителя Ферганы? — витиевато вопросил старый бек.
— А все же?’ —настаивал на своем- Бабур.
Али Дустбек вынужден был открыть «тайну»:
— Среди ваших военачальников, повелитель, есть султан Ахмад Танбал. Знатного рода, храбрый воин, двадцать восемь лет от роду. Помните, как в прошлом году он помог вам раскрыть заговор Якуб-бека? А каков был его поход против чаграков?..
Бабур согласно кивнул головой. Но когда он представил Ханзоду-бегим рядом с Ахмадом Танбалом, сердце его сжалось болезненно — никакого соответствия, никакой общности душевной.
— Вы согласны, матушка? — спросил он.
Кутлуг Нигор-ханум тяжело вздохнула.
— А где иной выход? — ответила она вопросом на вопрос. — Ханзрда достойна венценосных женихов. Но надежных негу в наше смутное время. Мы с вашим дядей порасспросим, поразузнали: бек Ахмад Танбал из очень знатного рода, прадед его был султан, был родственником самому Чингисхану. Его старший брат бек Тилба ныне в Ташкенте — первый визирь у вашего дяди хана Махмуда. Если бек Ахмад станет нашим зятем, то через своего старшего брата он приблизит вас к вашему дяде хану Махмуду. Да и вообще: такой влиятельный бек со всем своим родом, нукерами под вашим крылом — большое подспорье.
— Истинно так! — воскликнул Дустбек с глубоким убеждением.
Бабур пожал плечами, не зная, что ему сказать: юноша даже застеснялся, — сестра старше его на пять лет, что это матушка и старый бек хотят втянуть его в эдакое трудное дело?
— Такой брак хорош и для самой бегим, — продолжил Дустбек. — Выйдет замуж за какого-нибудь венценосца — окажется вдали от матери, от защиты и покровительства любимого брата, нашего повелителя…
— Гораздо лучше будет и мне, раз она будет рядом, — опять перебила Кутлуг Нигор-ханум. — Ханзода — моя первая дочь, советчица моя, выйдет замуж здесь, так будет перед глазами, и я не почувствую одиночества.
Бабур подумал, что, видно, многое из того, что не приходит в голову ему, знает мать. Решительно сказал:
— Коли матушка согласна, то и делу конец.
— Дустбек обрадовался:
— Истинно так, повелитель мой, истинно так! Недаром говорят: мать согласна — и всевышний согласен!
А Кутлуг Нигор-ханум не радовалась. Почему? Бабур спросил:
— Как сама бегим?
Кутлуг Нигор-ханум после тяжелого молчания сказала, выдав причину своего дурного расположения духа:
— Бегим не согласна. Когда узнала, долго плакала.
— В таких случаях девушки всегда плачут, — усмехнулся Али Дустбек.
— Перестаньте, бек! — вдруг раздражившись, воскликнула Кутлуг Нигор-ханум. — Перестаньте… Меня очень беспокоит настроение Ханзоды-бегим. Бабур-джан, — мать говорила теперь подавленно, тихо, — я случайно услышала страшные ее слова… Она хочет покончить с собой… Что делать, что делать, не знаю я…