По просьбе художника хана посадили на парчовую курпачу яркого алого цвета, спиной хан прислонился к бархатной черной подушке. Опоясали изображаемого тоненьким золотым ремешком и положили перед ним маленькую тетрадь в золотой обложке, перо и чернильницу. А рядом — грозную ханскую плетку.
Бехзад за тридцать лет творчества повидал немало властителей и знал, что в обращении с ними приемлемы одни только похвальные слова. Поэтому он сказал:
— Ваш покорный слуга мог бы изобразить вас, повелитель, на боевом аргамаке с обнаженной саблей. Но то, что вы великий полководец, известно всем. Теперь мир должен увидеть вас изображенным именно великим халифом, который, много лет проведя в медресе, превзошел в учености всех других имамов нашего времени. Вот причина, почему ваш покорный слуга хочет живописать вас со священной книгой и золотым калямом!
— Согласен, — ответил на это хан.
Когда Бехзад кончил работу, Шейбани-хан собрал приближенных оценить ее. Мулла Абдурахим взглянул на изображение, перевел глаза на хана, удивился безмерно:
— Ну, точно как вы сами, повелитель!
Да, было видно по изображению, что Шейбани-хан многое повидал в жизни и умудрен ее опытом. Несведущий подумал бы, что изображенный человек полон чувства собственного достоинства и что художник питает к нему уважение. Но у Мухаммада Салиха был острый и изощренный глаз знатока. Он обратил внимание на то, что курпача, на которой восседал хан, была подчеркнуто кровавого цвета, и казалось, хан сидит поверх ямы, доверху налитой кровью. А конец тонкого золотого ремня стекал струйкой, похожей на желтую змею с темно-бурой головой, — извиваясь, змея ползла вверх из-под скрещенных ног хана, готовая укусить. Большая же черная подушка казалась воплощением черных сил.
Да, краски были подобраны с великим мастерством. Они говорили о многом, а Мухаммад Салих понял их тайный символический язык. Понял и испугался. А что, если о смысле этих цветовых символов, этих красных, черных и желто-бурых намеков догадается хан? Не уцелеть тогда ни Бехзаду, ни ему, Мухаммаду Салиху, посреднику!
Мухаммад Салих поспешно заговорил:
— Пророк Мухаммад любил зеленый цвет. Художник, проявив проницательность, почувствовал, что наш великий халиф тоже любит зеленый цвет. Поглядите, одеяние великого хана зеленого цвета. Такого же цвета и стена, к которой прислонился наш халиф.
— Это… м-м-м… подходяще, — изрек наконец хан. — Но… мы видели и другие изображения, сделанные кистью мавляны Бехзада…
Шейбани-хан имел в виду изображение Хусейна Байкары — то, где гератец представал подобным льву. На другом полотне Бехзада Хусейн Байкара отправлялся в поход, и казалось, что и облака, и небо, и даже горы устремились вслед за ним. Необычное говорило о необычайности изображаемого! А тут? Бехзад, столь возвеличив отпрыска Тимурова корня, сделал его, Шейбани, каким-то… каким-то обычным человеком.
Хан не находил слов для выражения сложных чувств, вдруг вскипевших в душе и требовавших выхода.
— Дайте мне кисть! — обратился он к художнику, и все почувствовали, что хан чем-то недоволен.
Бехзад передал специальный ящичек, где из чашечек с разными красками торчали кисти. Шейбани резко выхватил кисть из чашки с темно-бурой краской. В бытность свою в бухарском медресе он учился и рисованию, умел держать кисть в руке.
Хан всмотрелся в свое изображение, — что в нем исправить? А, вот — борода и усы очень уж жидковаты они его мельчат, они-то и делают его дюжинным человеком!
— Надо бороду изобразить получше! — сказал Шейбани-хан. И взялся за дело.
Но краски на кисти оказалось слишком много, и борода стала выглядеть скорее куском войлока. С языка Бехзада невольно сорвался болезненный вскрик, будто зуб у него вырвали. Но Мухаммад Салих, сжав художнику запястье, вымолвил тотчас:
— О! Прикосновение кисти великого хана придало еще больше красоты изображению! — И добавил, повернувшись к Бехзаду: — Мавляна, событие сие исключительно важно: сделанного вами коснулся сам великий халиф, Искандер-второй, и смотрите, как все засияло! Молва об этом будет греметь теперь в веках!
«Ничего не дошло! И все испортил… насильник», — подумал про поступок хана Бехзад, но после пышной тирады поэта в голову его пришла иная мысль: «В самом деле… молва не забудет хана, люди со смехом будут пересказывать друг другу, как хан приклеил к ушам своим войлок… Хватит, хватит играть с огнем! Добро, что лишь Мухаммад Салих понял символику цветов».
Бехзад поклонился хану и сказал со скрытым сарказмом:
— Радость моя вознеслась к небесам оттого, что к сделанному художником, вашим рабом, прикоснулась рука не художника, а халифа, замещающего ныне пророка нашего.
— Хвала вам! — милостиво изрек теперь хан.
«Так тебе и надо!» — сказал про себя Бехзад, еще раз взглянув на «войлок под ушами».
Судьбы людей, бывает, повторяются почти полностью — касается это частной жизни или государственной.
Правда, Хадича-бегим всеми силами старалась не повторять печальную судьбу Зухры-бегим, матери бывшего самаркандского правителя Султана Али-мирзы. Хадича-бегим знала, сколь коварен и жесток в отношении к женщинам Шейбани-хан. И потому она так крепко заперлась в цитадели Ихтияраддин. Но силы были неравны. На семнадцатый день осады крепость пала.
Когда нукеры Убайдуллы Султана, взламывая двери, добрались до внутренних покоев, неожиданно явилась оттуда сама Хадича-бегим, пышно разодетая, в высокой остроугольной шапке, с огромной жемчужиной на верхушке. Потные нукеры опустили сабли, замерли оцепенело перед царственно-статной женщиной. Хадича медленно приблизилась к ним, нукеры отстранились, давая ей дорогу, и она высказала пожелание увидеть военачальника.
Нукеры вывели ее во двор, где на коне восседал Убайдулла Султан Окруженная рабынями, Хадича слегка поклонилась ему и начала неторопливо:
— Могучий, волей судьбы мы у вас в плену, и я прошу препроводить меня к повелителю Шейбани-хану.
Убайдулла многозначительно переглянулся с Мансуром-бахши, улыбнулся насмешливо:
— Повелитель наш, хан, поручил передать предназначенные для вас слова.
— Слушаю вас, могучий султан!
Среди беков Убайдуллы Султана находился ишан в белой чалме. По знаку Убайдуллы Султана Мансур-бахши и ишан слезли с коней. Мансур-бахши в чалме, со златотканым воротником и красных сапогах выглядел бравым женихом. Человек семь-восемь джигитов, изображая дружков жениха, окружили его.
И тогда Убайдулла Султан торжественно обратился к Хадиче-бегим:
— По велению великого имама мы выдаем вас замуж за Мансурбека!
— А бегим как будто знала, нарядилась! — громко засмеялись приближенные.
Хадича-бегим с ужасом взглянула на темное рябое лицо Мансура-бахши, толстую нескладную его фигуру.
— Я… я сама хочу поговорить с повелителем…
— Э, у хана нет для этого времени, уважаемая…
— Но ведь я тоже из царской семьи! Меня вы не смеете оскорблять!
— Наказывать тех, кто происходит из семей развратных шиитов и рофизийцев, — дело благое, богоугодное!
— О султан, и у вас, наверное, есть мать. Отнеситесь с уважением хотя бы к моим материнским годам…
— Моя мать не совершала таких гнусных преступлений, как вы. Да и какая мать, став бабушкой, могла бы убить внука? А кровожадная Хадича-бегим пролила кровь Мумина-мирзы!
Хадича-бегим утратила горделивую осанку, поникла, руки ее в бессилии повисли, как плети.
И тогда Убайдулла Султан приказал нукерам:
— Ведите ее в ичкари[110]. Пусть теперь ее заставит прозреть Мансур-бахши.
…Как только прочли свадебную молитву, Мансур-бахши выслал из гарема рабынь и остался наедине с Хадичой.
Долго потом, до глубокой ночи, слышны были ее пронзительные крики и вопли, — казалось, бегим подвергали нестерпимым мукам.
В полночь, подталкивая впереди себя Хадичу-бегим, вышел из гарема Мансур-бахши. Женщина едва стояла на ногах. Они направились в глубину освещенного луной двора крепости.