Выбрать главу

Пошел тут брать билеты — подходит цыганка: лицо — длинное, в стиле Эль Греко, но взгляд потухший, глаза без выражения. А раньше явно была красавицей.

— Молодой человек! Дай на хлебушек!

— А ты, ромни[11], из какой кумпании?

Она:

— Ой!

— Рувони? Немцони? Мустафони?

— Ай!

Аж остолбенела. Первый раз слышит, чтобы белый человек такими словами с ней разговаривал!

Звали ее Быза. Она оказалась из Авдотьинского табора. Муж ее бросил, «ушел к русской бабе».

— Так не бывает, — говорю.

— Бывает!

Теперь эта Быза — бедно одетая, вся неопрятная, в шерстяном платке да изношенной куртке — ходит гадать со своей младшей дочерью. Дочка — недалекая; в манерах и облике что-то воронье — неблагородное, трущобное.

— Быза, а наркотой в вашем таборе торгуют?

— Нет! Что ты! Сволочь буду перед тобой! Никто не торгует! Мы бедные цыгане, а кто торгует, тот богатый! Татарские, венгерские цыгане торгуют, это самый противный народ — венгерские цыгане…[12]

Я в тот период собирал для книги страшные легенды — про мулей (мертвецов, которые «ходят»). Это целый жанр. У цыган-котляров есть сотни историй на эту тему. Каким бы ни было их содержание — пусть даже самым невероятным, рассказчик их будет рассказывать «всерьез», даже если сам не очень в них верит. А ты как слушатель тоже должен кивать с умным видом, а если усомнился — сомневайся внутри, не выражай, иначе рассказчик на тебя обидится за то, что ты не веришь в его правдивость!

— Бабушка не ходила, а дедушка ходил, — вспоминает Быза. — Умер, а ходил. Шесть недель! Каблуками стучал, а его мы не видели. Мне двенадцать лет было. Мы боимся — ой! — даже говорить про это боимся! Ночью сидим, а крючок на двери — то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. Ты понимаешь? Он его хочет откинуть и выйти, на улицу выйти, а никак не может! А потом вдруг раз — и вышел: дверь сама открылась! Нам и в окошко посмотреть страшно, а мама не боялась. Говорит: «Вы глупые. Дедушка умер. Он в земле. Не может быть, чтобы он ходил! Я вам покажу!» И пошла из дома. Выходит, а там — старик с палкой! Она обратно, дверь — на крючок. Утром пошла в церковь, позвали попа. Он к нам пришел, сделал, как по-поповски надо, и больше дедушка не ходил. Мы очень боимся того, кто ходит. Дети чуть не ссут. А к вам не ходят?

— Нет, у нас покойники смирные. А раньше тоже, наверное, ходили. Раньше и русские в это верили.

Быза смеется беззубым ртом. Она родом из котляров молдавайа (сами себя они называют «молдавские цыгане»), но ее в свое время сосватали в табор котляров-сербиян. Тут надо пояснить, что котлярская общность неоднородна: внутри нее тоже выделяются «нэции» — этноподгруппы, которые сложились в зависимости от того, откуда их предки пришли в Россию. На территории бывшего Советского Союза живут такие котлярские нэции, как венгры, молдаване (или «молдавайа»), сербияне (или «сербиайа»), греки, добруджцы. Они, в свою очередь, делятся на «вицы» — родовые кланы: например, рувони, бэлорони, тимони. Названия виц чаще всего образованы от имени их родоначальника. Кирилешти — это потомки Кирилла, михэйешти — Михая. Клан Сапоррони пошел от цыгана по кличке Сапорро, что значит «Змееныш». Рувони (по-котлярски «рув» — это «волк») объясняют свое именование так: «Раньше цыгане в палатках жили. Старший вышел за палатки, и его сзади укусил волк. С тех пор стали называть нас «волки».

А первый табор, куда я поехал знакомиться, был табор мустафони. Они молдаване. Сейчас живут в Панеево (Ивановская область). Автобус 112, от автовокзала.