Удовольствия эти образы не принесли. Они были потайными и разжигающими, но ее образ не смешивался с ними. О ней нельзя было думать так. Он даже не пробовал думать о ней так. Значит, его разум не может доверять самому себе? Старые фразы, в которых была лишь сладость заново откопанного, как у фиговых зернышек, которые Крэнли выковыривал из щелей между своими белейшими зубами.
То была и не мысль, и не видение, хотя смутно он сознавал, что ее силуэт движется сейчас где-то в городе, направляясь к ее жилью. Сначала смутно, но потом сильно, отчетливо он ощутил запах ее тела. Он чувствовал, как кровь его закипает волнением. Да, это запах ее тела – томящий, кружащий голову – раскинувшееся теплое тело, омываемое полной желанья музыкой его стихов, – мягкое белье, скрытое от взора, насыщенное ароматами и росой ее плоти.
По затылку у него ползла вошь. Ловко просунув большой и указательный пальцы за отложной воротник, он поймал ее и, прежде чем отшвырнуть, покатал между пальцами секунду мягкое, но ломкое, как зернышко риса, тельце. Мелькнула мысль, останется ли она жива, и следом мелькнула фраза из Корнелия а Лапиде: курьезная фраза, утверждавшая, что вши, рожденные человеческим потом, не созданы были Богом вместе со всею живностью на шестой день. Но зуд, раздражавший кожу на шее, принес раздражение и в мысли. Жизнь тела его, с плохой одеждой, плохой пищей, ползающими вшами, вдруг вызвала у него резкий приступ отчаяния, заставивший плотно закрыть глаза – и во тьме он увидел ломкие, светящиеся тельца вшей, которые падали, быстро крутясь в воздухе. Да – это не тьма ниспадала с неба. Это свет.
Свет ниспадает с небес.
Он не смог даже правильно вспомнить строчку из Нэша. И все образы, что она вызвала, были ложными. В разуме у него развелись гниды. Его мысли – вши, рожденные из пота лености.
Он быстро зашагал вдоль колоннады обратно к группе студентов. Раз так, пусть идет себе, и черт с ней. Пускай любит чистоплотного атлета, который каждое утро моет свою мощную грудь в черной поросли. Всего ей лучшего.
Крэнли вытащил из карманного запаса еще одну сушеную фигу и принялся медленно и звучно жевать ее. Темпл сидел, прислонясь к колонне, надвинув на дремлющие глаза фуражку. Из портика вышел коренастый молодой человек с кожаным портфелем под мышкой. Он направился к группе, пристукивая по каменным плитам каблуками и острием массивного зонтика. Подойдя, он приветственно поднял зонтик и произнес:
– Добрый вечер, джентльмены.
Затем зонтик снова стукнул о плиты, а хозяин его захихикал и нервически затряс головой. Высокий чахоточный студент, Диксон и О’Кифф ничего не ответили ему, продолжая разговаривать между собой по-ирландски. Тогда он повернулся к Крэнли и сказал:
– Добрый вечер, персонально тебе.
Сделав указующий жест зонтом, он опять захихикал. Крэнли, который продолжал жевать фигу, отвечал с громким чавканьем:
– Добрый? Ага. Вечер добрый.
Коренастый студент серьезно посмотрел на него и с мягкой укоризной помахал зонтиком.
– Я замечаю, – сказал он, – что ты намерен говорить самоочевидные вещи.
– Угу, – промычал Крэнли, протягивая к собеседнику на ладони остатки недоеденной фиги и поднося их к самому его рту, как бы предлагая доесть.
Тот не стал есть, но, проявляя свое специфическое чувство юмора, важно спросил, по-прежнему подхихикивая и помогая речи зонтом:
– Не подразумеваешь ли ты, что…
Он сделал паузу, указал в упор на изжеванный огрызок фиги и произнес громко:
– Вот о чем мой намек.
– Угу, – повторил свой звук Крэнли.
– Ты подразумеваешь это, – продолжал коренастый, – как ipso facto[137] или же, так скажем, как нечто иносказательное?
Диксон, оборачиваясь в сторону от своих собеседников, сказал:
– Глинн, тебя тут Гоггинс ждал. Он пошел в «Адельфи» искать Мойнихана и тебя. А тут что у тебя такое? – спросил он, хлопнув по портфелю, зажатому у Глинна под мышкой.
– Экзаменационные работы, – ответил Глинн. – Я экзаменую их ежемесячно, чтобы убедиться в полезности своего преподавания.
Он тоже похлопал по портфелю, деликатно кашлянул и улыбнулся.
– Преподавание! – грубо вмешался Крэнли. – Это ты, стало быть, про босоногих детишек, которых обучает этакая хренова обезьяна, как ты. Сохрани их, Господи!
Заправив в рот еще кусок фиги, он отшвырнул прочь огрызок.
– Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне[138], – сказал Глинн дружелюбным тоном.
– Хренова обезьяна! – с напором повторил Крэнли. – Да еще богохульствующая хренова обезьяна!
Темпл встал и подошел к Глинну, толкнув неуклюже Крэнли по пути.