Выбрать главу

Подобным же образом позднеготическое искусство разделилось на многообразие стилей, которые отражали региональные и идеологические различия. Но это многообразие, однако, тоже объединено субъективизмом, который в визуальной сфере соответствует тому, что можно наблюдать в интеллектуальной жизни. Наиболее характерным выражением этого субъективизма является появление перспективной трактовки пространства, которая, примененная уже Джотто и Дуччо, постепенно, начиная с 1330-40 гг., становится общепризнанной. Если принимать материальную поверхность живописного произведения или рисунка как нематериальную проекционную плоскость, перспектива — пусть поначалу и применяемая очень несовершенным образом — передает не только то, чтонепосредственно видимо глазу, но также и то, какэто может наблюдаться при определенных условиях. Перспектива фиксирует- здесь мы позаимствуем термин Оккама — прямой intuitus от субъекта к объекту, подготавливая тем самым путь к современному «натурализму» и давая визуальное выражение концепции бесконечного, ибо точка пересечения линий в линейной перспективе может быть определена лишь как «проекция точки, в которой параллельные линии пересекаются».

По понятным причинам мы прежде всего думаем о перспективе как о приеме построения изображения в двухмерных искусствах. Однако этот новый способ видения — или, точнее, создания изображения в соответствии с самим процессом зрения — необходимо должен был повлиять и на другие искусства. Скульпторы и архитекторы также начали трактовать формы, которые они создавали, не столько как изолированные твердые тела, сколько как части всеобъемлющего «пространства картины», хотя это «картинное пространство» образуется в глазу зрителя, а не преподносится ему в заранее искусственно созданной проекции. Трехмерные искусства также предоставляют, так сказать, материал для живописного восприятия. И это касается всей Поздне-Готической скульптуры, а не только таких произведений, в которых этот художественный принцип доведен до крайности, как, например, портал церкви в Шамполе, созданный Клаусом Слютером (портал представлен в виде некоего сценического действия); сюда же можно отнести типичные резные алтари (Schitzaltar) XV века и фигуры-«обманки», которые представлены смотрящими вверх на шпиль или глядящими вниз, на собравшихся, с балконов; то же можно сказать и о «перпендикулярной» архитектуре в Англии и о новых типах Готических церквей в Германии, в которых вместо верхнего ряда окон боковые нефы подняты почти на высоту центрального нефа.

Все это приложимо не только к тем новациям, которые, как можно утверждать, отражают эмпирический дух номинализма и его приверженность к единичностям; здесь можно вести речь об изменениях в подходе к изображениям пейзажа и интерьера, в которых усиливается акцент на жанровых чертах; появляется автономный и полностью индивидуализированный портрет, который уже представляет именно позирующего как «нечто (если позаимствовать выражение Петера Ауреолюса) индивидуальное само по себе и ничего больше», в то время как в более ранних изображениях если и передано сходство с моделью, то это сходство было, так сказать, наложено на все еще типизированный образ (по принципу haecceitas Скота). Это также приложимо к тем новым Andachtsbilder («благоговейным картинам»), которые обычно ассоциируются с мистицизмом: Пьета; Св. Иоанн на Груди Господней; Человек Печалей; Христос в Винном Давильном Прессе и т. д. По-своему такие «образы для поклонения через сопереживание», как можно было бы перефразировать термин Andachtsbilder, не менее «натуралистичны» (и часто даже выглядят отталкивающе), чем портреты, пейзажи и интерьеры, о которых мы упоминали; и если портреты, пейзажи и интерьеры вызывают чувство беспредельного, давая зрителю возможность увидеть бесконечное разнообразие и беспредельность Божьего творения, Andachtsbilder вызывает чувство беспредельного, позволяя зрителю погрузиться в безграничность Самого Создателя. Как и во многих других случаях, оказывается, что крайности — номинализм и мистицизм — сходятся. Можно легко убедиться в том, что эти, казалось бы, несовместимые течения мысли в XIV веке могли, как ни странно, различным способом взаимопроникать, а в конечном итоге и сливаться на какое-то время, давая великолепный результат, как это было в живописи великих фламандцев и в философии их почитателя, Николая Кузанского, который умер в том же году, что и Рогир ван дер Вейден.

II

В период «концентрированной» фазы этого удивительно синхронного развития, а именно в период между приблизительно 1130/40 гг. и приблизительно 1270 г., можно видеть, как мне кажется, такую связь между Готическим искусством и Схоластикой, которая более конкретна, чем простой «параллелизм» развития, и все же более обща, чем те отдельные (и очень важные) «влияния», которым неизбежно подвергались живописцы и архитекторы со стороны ученых советчиков. В противоположность простому параллелизму, та связь, которую я имею в виду, является истинным причинно-следственным отношением, но в отличие от индивидуальных влияний, это причинно-следственное отношение возникает в результате распространения определенной идеи, а не прямого ее воздействия. Это происходит в результате распространения того, что может быть названо, за отсутствием более подходящего термина, определенным «духовным состоянием» (умственной привычкой») 2 , а если мы поищем соответствующее Схоластическое выражение для этого затертого языкового клише, то получим: «принцип, который регулирует действие» (principium importans ordinem ad actum). Такие «духовные состояния» («умственные привычки») действуют во всех цивилизациях. Все современные труды по истории пронизаны идеей эволюции (а это именно та идея, развитие которой заслуживает значительно больших, чем до сих пор, усилий по ее изучению; в настоящее время, как кажется, она вступает в критическую фазу).

Благодаря распространению тех или иных идей все мы, не имея глубоких познаний в биохимии или, скажем, психоанализе, тем не менее, рассуждаем с величайшей легкостью о витаминной недостаточности, аллергии и различных комплексах.

Часто бывает трудно или даже невозможно выделить среди прочих какое-либо единичное влияние, которое ведет к формированию «духовного состояния» эпохи, и представить, по каким же именно каналам это влияние передавалось. Однако бывают исключения, и таким исключением является период от приблизительно 1130/40 до приблизительно 1270 г. и географический район радиусом в 100 миль вокруг Парижа.

В этой небольшой сфере Схоластика обладала тем, что было равносильно монополии на образование. В значительной степени интеллектуальная подготовка перешла из монастырских школ в заведения городские, а не сельские, космополитические, а не местные, и ставшие, так сказать, лишь наполовину экклезиастическими; образование (studia) сосредоточивалось теперь в соборных школах, университетах и в новых нищенствующих орденах (почти все они возникли в XIII веке), члены которых играли все возрастающую роль в самих университетах. Подобно тому, как Схоластическое движение, подготовленное Бенедиктинской ученостью и начатое Ланфранком и Ансельмом Беккским, было продолжено и доведено до своего полного развития Доминиканцами и Францисканцами, так и Готический стиль, подготовленный в Бенедиктинских монастырях и начатый Сюжером из Сен-Дени, достигает своей кульминационной точки в великих городских церквах. Характерно, что в Романский период высшие архитектурные достижения приходятся на Бенедиктинские аббатства, в период Высокой Готики — на соборы, а в период Поздней Готики — на приходские церкви.