Тогда он начинает опять про свою пьесу. Он говорит:
— Я понял, что моя критика имеет разрушительный характер. Что же мне теперь делать?
— Да ничего.
— А как же быть с пьесой?
— Писать дальше.
— Но ведь я понял.
— Все-таки попробуйте.
Кнолле говорит:
— Да.
Он снова уходит из семьи, пишет, начинает уже третий акт, идет в театр и отдает свою пьесу.
Через две недели ведающий репертуаром некий доктор философии фон Пешке говорит ему, что пьеса весьма выразительна и художественно изобразительна, но отличается «идейной незрелостью».
Он же любит зрелость.
Тут мы пришли к тому же, с чего начали, но продвинулись все-таки дальше, до третьего акта. И мы велим Кнолле закончить пьесу.
Теперь пьеса готова и называется «Никаких аварий!». Кнолле осознал свои ошибки и придал своей критике глубоко созидательный характер.
Явление или событие, казалось бы, достойное критики, оказалось положительным по своей сути. Герой заблуждался. Его заблуждение подробно разъясняется, истина торжествует.
Такие пьесы ставят. Актеры выдерживают их до конца. И Кнолле весь вечер сидит в театре, а семья его осталась дома.
Теперь мы придумали нашего Кнолле. Пусть он сам решает, как ему жить дальше.
Перевод Г. Ратгауза.
ТЕМНО, МАЛО СВЕТА
— Луна всегда луна, — говорю я.
— Тебе виднее, — говорит моя жена.
— Нет, не думаю, — говорю я.
— Тогда выключи, пожалуйста, свет, — говорит моя жена и поправляет на подоконнике подушку.
Мы смотрим вниз на лежащую в темноте улицу. Что то случилось с газоснабжением или газопроводом, и уличные фонари не горят. У нас здесь газовое освещение. И вот мы видим: мимо нашего дома идет известный похититель фонарей и в каждой руке несет по четыре красных фонаря.
— Разве это разрешается? — говорит моя жена с сомнением в голосе, а я, не расположенный к сомнениям, попросту ей отвечаю:
— Луна всегда луна.
И на сегодня довольно.
— Забыла, что я хотела сказать, — говорит моя жена.
Потом мы ложимся в постель. Но эта темнота на улице не выходит у меня из головы.
Лежу и все думаю. С наступлением темноты улица стихает. Спокойная улица в стороне от магистрали. Автомобили ездят только по главной улице, в нескольких сотнях метров от нас, там же проходят и трамвай, и надземная дорога. Там же автобусы. Раньше здесь было много магазинов, больше, чем на главной улице, которая считалась аристократической. Теперь остались два-три мебельных магазина да антикварные лавки, переименованные в продовольственные, и шесть или семь пивных. Вымершая улица. Раньше чего здесь только не было. Есть о чем вспомнить. А теперь?
Мы с этой улицей не расстанемся. Но две-три квартиры в нашем доме уже пустуют. Да и кому придет охота сюда ехать? Я и сам, наверно, на это не решился бы. Правда, наши лавки и подвалы, где раньше хранили овощи или уголь, теперь не в счет. Там теперь живут какие-то художники по три или четыре недели, днем их вовсе не увидишь, разве что вечером в Охотничьем домике у Арно. Люди утонченные, песен они не поют. И дружат с тем, кто крадет фонари.
Они когда-нибудь все непременно прославятся, мы еще увидим это своими глазами.
«А, этот, я его знаю, — так скажем мы когда-нибудь, стоя перед картиной в городской галерее, — он жил в моем souterrain»[27].
Все это не дает мне покоя. Время от времени жена просыпается. Должно быть, я нечаянно застонал.
Она всегда просыпается сразу. Словно от толчка, быстро открывает глаза и уже совсем не спит.
— Знаешь что, — говорит моя жена. Но это вовсе не значит, что она хочет поговорить.
Тогда я начинаю ей рассказывать обо всем, что меня сейчас занимает.
— В Финляндии, — говорю я ей, — не жизнь, а малина. Мой друг П. рассказывал недавно, что покойный Силланпяя — ты о нем слыхала? я прочел одну его книгу, кстати, очень хорошую, — итак, покойный Силланпяя, отправляясь летом отдыхать, как мне недавно рассказывал мой друг П., ехал непременно в трех каретах: в первой он сам с чадами и домочадцами, во второй — белье, посуда и прочее, а третья доверху полна пивом.
— Твой друг П., — говорит моя жена, — сидит сейчас в Охотничьем домике. — И с этими словами она снова засыпает.
Я в постели у себя дома, а мой друг П. наверняка сидит сейчас перед своим медвежьим чучелом. Туда, возможно, заглянул и похититель фонарей. Интересно, куда он девает все эти краденые фонари?