Иногда это откровенно бросалось в глаза. Например, на мировой премьере «Золотого глаза» Пирс Броснан появился на сцене как раз перед самым подъемом занавеса и попросил поприветствовать аплодисментами возрождение «этого изумительного бренда». Казалось, мы попали на празднование открытия нового филиала «Кентукки фрайед чикен», а не на возрождение самой гламурной британской поп-иконы. За Броснаном появился режиссер фильма Мартин Кэмпбелл, который сказал, что он счастлив находиться в Нью-Йорке. «Для подобной премьеры лучшего города, чем этот, трудно себе представить», — захлебываясь от восторга, заявил он.
— Неужели? — прошептал сидящий рядом со мной Крис Лoуренс. — А как насчет Лондона, ты, шут гороховый?
Естественно, подобные мероприятия кишели знаменитостями, но, судя по их лицам, они не получали от этого удовольствия. Как правило, они присутствовали на подобных мероприятиях либо из одолжения или по требованию своих агентов, менеджеров или пресс-агентов, либо сопровождая кого-нибудь из миллиардеров вроде Дональда Трампа. Их единственная задача — дать себя сфотографировать во время своего прибытия, чтобы вечер получил подобающее освещение в прессе. Если это премьера фильма, они редко оставались, чтобы его посмотреть, — как правило, незаметно покидали зал перед самым началом показа. Правда, потом возвращались на банкет, где на несколько минут задерживались в специально огороженном пятачке, бросая сердитые взгляды на зевак, прежде чем их снова увлекали за собой их «дрессировщики».
Скверный характер известных людей отчасти объясняется постоянно мучающим их чувством голода. На приемах они не позволяют себе есть, опасаясь попасть под прицел фотообъективов, пока будут набивать желудок. Для VIP-персон с их зависимостью от имиджа это равносильно тому, чтобы их сфотографировали в уборной. А вот после приема… Однажды мне довелось стать свидетелем поразительного зрелища. В ночь вручения Оскара 1996 года перед одним из филиалов «Макдоналдса» в Лос-Анджелесе выстроилась длинная очередь из лимузинов, возвращающихся из «Дороти Чендлер павильон». [68]За тонированными стеклами скрывались величайшие имена Голливуда и поглощали биг-маки. Я предлагал Грейдону Картеру разместить фотографа «Вэнити фэр» в этом филиале «Макдоналдса» в следующем году, чтобы заснять представление, но он на такое не решился.
Манхэттенская журналистская братия, как и следовало этого ожидать, относилась к звездам с льстивым уважением. Я всегда мог определить, когда на вечеринке появлялась звезда, по тому, как стекленел взгляд у разговаривающего со мной человека и он переставал меня слышать. Любопытно, что при этом никто не пялился на знаменитость в открытую. Среди журналистов Нью-Йорка это считается неприемлемым и подходящим скорее для тех, кто «живет на трейлерной стоянке». Поэтому когда известный человек оказывается рядом, они стараются смотреть куда угодно, только не на него. И потому когда на одной из вечеринок рядом со мной остановился Мэтт Диллон, хорошенькая молодая репортерша, с которой я разговаривал, впервые за весь вечер посмотрела мне прямо в глаза.
А потом отправилась домой вместе с Мэттом Диллоном.
Я не мог избавиться от чувства, что, если бы я приехал в Нью-Йорк в любое другое десятилетие XX столетия, жизнь там была бы гораздо веселее. Обозреватели, которые уже многие годы наблюдают за жизнью светского общества, утверждают, что за последние один-два десятка лет в нем появилось много людей, достигших высокого положения только благодаря своим способностям. И хотя доступ в узкий привилегированный круг Нью-Йорка действительно больше не ограничен происхождением, люди, с которыми мне довелось там встретиться, редко обладали реальными заслугами. Наоборот, их репутация была довольно сомнительной. Обычно они утверждали, что занимаются какой-нибудь престижной профессией — «финансисты», «стилисты» или «дизайнеры по интерьеру», — но большинство из них были простыми «статистами». Даже скорее любителями халявы, ловкачами, умеющими добывать бесплатные билеты, прилипалами, антрепренерами самих себя и друзьями друзей, нежели теми, кто достиг чего-нибудь собственными силами. В общем, они мало чем отличались от меня.
Все, что было не так с обществом Нью-Йорка, отразилось в одном-единственном событии — «Экстраваганзе» (или Фантасмагории), устроенной в день рождения Майкла Масто, гея и ведущего колонки светской хроники в «Виллидж войс». Хозяйкой того вечера была Дивайн Браун, проститутка из Лос-Анджелеса, прославившаяся после ее короткого знакомства с Хью Грантом. Происходящее походило на пародию на светское общество. Все внимание было сосредоточено на Дивайн, блистающей в центре зала в коричневом кожаном наряде от Версаче в окружении подобострастных журналистов, тогда как знаменитости помельче выстраивались в очередь выказать ей свое почтение. Но самым поразительным было то, как сильно она напоминала других известных людей, как легко и без усилий вошла в новый образ.
Совсем не это воображал я себе, когда хотел стать журналистом в Нью-Йорке. Я надеялся встретить современных последователей членов «Алгонквинского Круглого Стола», людей, похожих на эссэиста и театрального критика Александра Уллкотта, который «словно скандал будоражил общество». Вместо этого я оказался в мире, который скорее напоминал плод пьяной фантазии членов узкого кружка после бурной ночи. Как правило, в этом мире мне доставалась роль простака, приезжего простофили, который всегда становится объектом для насмешек. Я уехал, мечтая стать Кэри Грантом, а в результате закончил как Ральф Белами. [69]
Взять, например, случай, который произошел со мной на премьере «Странных дней» 7 октября 1995 года. Даже по нью-йоркским стандартам это было довольно пышное событие — вечеринка по случаю премьеры проходила в «Радио-Сити мьюзик-холл», — и шампанское лилось рекой. Очень скоро я опьянел и забрал себе в голову, что запросто могу встретиться с Ральфом Файнсом, исполнившим главную роль в фильме. Моя старинная подруга Тамара Харви сказала, что она была первой девушкой, с которой Ральф поцеловался, и я решил, что это отличная возможность узнать, правду ли она говорит. Надо просто спросить у него самого.
Но добраться до Файнса было нелегко. Он находился в секции для VIP-персон, тогда как я — в главном зале, и бархатный канат, отделяющий бессмертных небожителей от серой массы, охранялся свирепой с виду «планшеточной нацисткой». И все же у меня имелась на руках козырная карта. На прием, организованный студией «XX век — Фокс», меня пригласил друг Льюис Канфилд, работающий там. И если кто мог меня провести, то только он.
Когда мы подошли к «нацистке», Льюис узнал в ней сотрудницу студийного департамента по связям с общественностью Пенни.
— Привет, Пенни, — воскликнул он. — Какие у нас шансы пройти внутрь?
— Зачем? — поинтересовалась она.
— Пари. Мой друг поспорил со мной на 20$, что я не смогу провести его внутрь.
— Прости, Льюис, — огрызнулась она. — Ты проиграл.
Льюис умоляюще посмотрел на нее:
— Да ладно тебе, Пенни. Ну пожалуйста…
— Предлагаю сделать так, — смягчилась «нацистка». — Я могу отступить на пару шагов, чтобы вы с другом смогли одной ногой ступить на эту территорию. Тогда технически ты сможешь сказать, что вы побывали в секции для VIP-персон. Это все, что я могу для тебя сделать.
Нам ее предложение не подошло.
Льюиса не слишком задела неудача, он привык, что студийные пресс-агенты обращались с ним подобным образом, но я, разгоряченный алкоголем, воспылал за него праведным гневом. Как смеет она так унижать своего коллегу? Я попытался убедить Льюиса обратиться к начальнику отдела, чтобы тот приструнил вмешивающуюся не в свои дела «корову», но тот благоразумно не стал этого делать.