Выбрать главу

В райкоме вошли к секретарю Николаю Степановичу Клюеву. Я первой, папа за мной.

— Что скажете? — спросил товарищ Клюев.

— Принесла пионерское знамя, которое я прятала и берегла всю войну, — ответила я.

— Пионерское знамя, которое я прятала и берегла всю войну, — ответила я.

Секретарь взял знамя и ласково сказал:

— Спасибо, Маня! Ты настоящая пионерка.

Маня Галафеева, 1932 года рождения.

Город Добруж.

МОЯ ПОМОЩЬ

В одну из весенних ночей в окно кто-то тихо постучал.

Мать подошла к окну и вполголоса спросила:

— Кто там?

Со двора донесся приглушенный голос:

— Мама, открой…

Мама вышла в сени. За нею поспешил и я. Звякнул крюк, раскрылись двери и через порог переступил мой брат, партизан. Мама бросилась ему на шею. Брат поцеловал ее, меня и говорит:

— Войдем в хату.

В хате он поцеловал меньшего брата, сестричек. Потом присел около стола, начал расспрашивать про здоровье, жизнь, хозяйство. Мама рассказала.

— А как ты поживаешь? — спросила она.

— Как видишь, живой, здоровый, — весело сказал брат, гладя меня по голове. Потом сказал мне:

— Сходи утром к коменданту, как будто тебе надо купить сигарет. Постарайся узнать о немцах, которые приехали вчера: сколько их, на чем приехали, во что одеты, какие у них знаки различия, какие знаки на машинах. Обо всем этом расскажешь. После обеда придешь на «пожарище» (название участка леса) у «белой дороги». Тебя я встречу там… Запомни: как подойдешь к лесу, запевай:

Выходила на берег Катюша…

Это на случай, если встречать буду не я, а кто-нибудь из наших партизан. Он тебя спросит: «Груши есть?». Ты ответишь: «Есть». Такому человеку можешь рассказать всё. Понял?

— Понял, — ответил я.

— Вот так будешь помогать нам.

— А винтовку мне дадите?

— Дадим, как возьмем в отряд. Если будешь доставлять точные известия, то возьмем скоро.

Утром я оделся, взял пять яичек, вышел из хаты. Иду и думаю, как про всё узнать. Меня охватывает страх, но я стараюсь отогнать его. За спиной слышу чьи-то шаги. Оглядываюсь. Меня догоняет знакомый мальчик Володя.

— Шура, ты идешь к коменданту на работу? — спрашивает он.

— Нет. Купить сигарет…

Приближаемся к немецкому посту. На меня смотрит немец и, кажется, вот-вот скажет: «Куда идешь? Партизаны послали?»

Но он кричит другое:

— Сигареты! Сахарин! Яйка никс?[11]

— Никс, — отвечаю я.

— Шура, ты же идешь покупать сигареты, — шепчет Володя.

— Этот обманет, — отвечаю я. — Выменяю в комендатуре.

Ступаю смелее и сам себе мысленно говорю:

«Разве они могут подумать, что иду в разведку? Таких, как я, тут много».

Те, что пришли раньше нас, пилят и колют дрова. Больше никого вокруг не видно. И нет никаких машин. Комендатура, большой двухэтажный дом. Поднимаюсь по ступенькам наверх. Навстречу мне выскакивает немец, хватает меня за плечо и кричит:

— Гольц! Гольц![12]

Вместе с немцем возвращаюсь к дровам. Ну, думаю, теперь-то я попаду в комнаты! Набрали дров и понесли. Но не в комнаты, а на кухню. На дворе тепло и в комнатах не топят. Не везет. Иду назад, задерживаюсь и захожу в первые двери. Попадаю в офицерскую комнату. Офицеров было двое. Достаю три яйца и прошу сигарет. Один берет яйца и дает мне сигарету, второй показывает, чтобы я чистил сапоги. Я рад тому, что могу задержаться.

Первый встал, оделся, нацепил на шею какую-то бляшку с орлом. Раньше я таких не видел. Наверно, это и есть те, которые вчера приехали.

Почистив сапоги, я вышел и отправился в конюшню. Там встретил ребят, которые ходили сюда каждый день. Начал разговаривать с Володей. От него я узнал, что в комендатуру приехала полевая жандармерия, а часть, которая стояла здесь, уезжает.

Таким образом, через некоторое время я уже знал, что в гарнизоне есть два поста и одна наблюдательная вышка, что немцев сто человек, два станковых пулемета и десять ручных, что у жандармерии автоматы, их пятнадцать человек, — все эти сведения я передал партизанам.

Однажды я с меньшим братом и сестренками завтракал, а мама готовила корове пойло. Окончив работу, она помыла руки и говорит:

— Помоги снести корове.

Я оделся, и мы вынесли ушат во двор. Прошли шагов пять и видим — идут четыре жандарма с автоматами наперевес.

— Шурик, жандармы… За нами… Вот когда нам конец, — шепнула мама.

Офицер в это время грозно крикнул:

— Хальт!

Убегать некуда. Мы остановились. Немцы подошли. Офицер вытаращил на маму глаза и крикнул:

— Ты Фетинья Гуло?

Перепуганная мама ответила:

— Нет, пан…

Я подскочил к офицеру, схватил его за руку и говорю:

— Господин, Фетинья Гуло пошла доить корову. Пойдемте, я покажу.

Немцы пошли следом за мной. На ходу я услышал тихий голос мамы:

— Веди к Алексею.

Захожу во двор и направляюсь к хлеву. Немцы идут за мной. У дверей повернулся к ним и показываю:

— Вот тут корова Фетиньи Гуло.

Солдаты бросились в хлев. Я собрался удрать, но голос немца остановил меня. В хлеву никого не было. Немцы выскочили злые и, толкая меня вперед, выбежали на улицу. На том месте, откуда мы пошли в хлев, стоял только ушат. То, что мамы не было видно, успокоило меня: значит, она спряталась.

Иду и думаю, как убежать и мне, но по пятам за мной идут немцы. Офицер толкнул меня во двор Анны Камейки. Входим в дом. Нас встретила хозяйка.

— Гуло нет? — спросил у нее офицер.

Я смотрю на нее и подмигиваю, чтобы она молчала. Она, наверно, не поняла меня и говорит:

— Ее у меня нет, пан… А вот ее сын… Он же должен знать, где его мать.

Когда я услышал эти слова, у меня потемнело в глазах и навернулись слезы. Офицер, оскалив зубы, быстро повернулся, ударил меня автоматом по лицу и вытолкнул на улицу. Пока шли назад, меня всё время подталкивали в спину автоматом. Дома у нас, кроме трехлетней сестренки, никого не оказалось.

Перевернув всё в хате и ничего не найдя, немцы повели меня к Николаю Людчику. У него в хате сидело четыре женщины. Офицер подвел меня к первой женщине и, показав на нее пальцем, спросил:

— Матка?

Не успел я ответить «нет», как он бац кулаком по лицу.

— А эта?

— Нет.

И опять — бац… Изо рта у меня потекла кровь.

Привели в комендатуру. «Клейн партизан, клейн партизан», — услышал я голос немцев.

Меня отвели в караульное помещение, а оттуда в холодную. После долгого раздумья я решил: погибать лучше мне, чем маме. У мамы трое детей меньше меня. Если убьют ее, то пропадут малыши. А так она их спасет. А может, меня еще и не убьют…

Через несколько минут меня вызвали на допрос. Началось самое тяжелое. Как только я вошел в комнату, офицер, который вел допрос, крикнул:

— А, клейн бандит[13]. Почему не сказал, что был с маткой?

— Я был с Сашей Гарбанцевич, — ответил я.

Удар по голове.

— А где старший брат?

— Поехал в Минск на работу.

— А кто убил помощника коменданта и двух немцев летом 1943 года?

Я знал, кто эта сделал, но молчал…

Ничего не добившись, фашисты снова бросили меня в камеру. Всю ночь пролежал на полу, как меток. А наутро опять на допрос. Вхожу в комнату и ни на кого не смотрю, глаза не поднимаю. Меня подталкивают к самому столу. Комендант спрашивает про семью. Говорю, что приходит в голову. Наконец комендант увидел, что от меня ничего не добьется, и приказал вывести. Мне объявили, что я могу идти домой.

Забыв про боль, я выскочил во двор и чем дальше отходил от комендатуры, тем быстрее шел. А наконец так помчался по дороге, что даже ног под собой не чувствовал.

вернуться

11

Яиц нет?

вернуться

12

Дрова! Дрова!

вернуться

13

Маленький бандит.