Выбрать главу

В 1871 г., за год до смерти Даля, Максимов выпустил книгу «Лесная глушь», объединившую его ранние очерки, в том числе и «Нижегородскую ярмарку». Спустя семнадцать лет после их создания, тексты были переработаны с учетом циклизации очерков. Так, в «Нижегородской ярмарке» Максимов отказался от фрагмента, начинавшегося словами: «Прислушайтесь к говору, и вас поразит его разнохарактерность…». Именно этот отрывок вырос из материалов далевской статьи и, видимо, по этой причине был отвергнут уже зрелым писателем. Начинает Максимов с наблюдений общего характера, передающих основные черты восточного, нижнерусского, низкого наречия, «низового выговора, свысока, с особым выкриком на середине речи».[6] «Вятский, — пишет Максимов, — с особенною любовью, но особенно неприятно для слуха растянет этот конец и в начале приударит на о не хуже костромича другого, изменив, при случае пошел — в пошоу и купил — в купиу».[7] В статье Даля характеристика наречия выглядит так: «В вятской губернии находим говор самый грубый, именно, как говорится, мужичий; нигде не услышишь таких грубых и резких ште, що, толды, колды, завсялды; язык ворочается вяло и тяжело, говор тягучий, иногда с пригнуской… К Вятке слышно пошоу, нашоу — у вместо л».[8]

Совпадают примеры особенностей говора Костромской губернии. У Даля: «Костромская губерния еще более приближается к наречию новгородскому: с нам, с вам, к нами и к вами…»;[9] у Максимова: «Костромич просит к нами и хвастает пирогом с грибам».[10]

Вскользь упомянутый в очерке Максимова загадочный «лукояновский ягун» находит объяснение в статье Даля: «Один из трех говоров Нижегородской губернии — яготский, лукояновский, где жителей зовут ягунами (от яго, яму)».[11]

Одинаковыми примерами охарактеризована речь владимирца, «для которого, — по словам Максимова, — не писан закон сказать вместо тебя — тея, вместо Андрей — Ондрей, и вместо Степан — Стеопан».[12] У Даля: «В Горбатовском и Нижегородском уездах, а также по симбирскому и казанскому пути в Васильском и Княгининском, говор довольно чистый владимирский: чово, Ондрей, … тея, разе…».[13]

Близки по смыслу характеристики ростовцев. Даль пишет: «Любимое их выражение: родимый, часто изобличает их на чужбине, особенно ростовцев, даже прозванных родимыми. Их дразнят присловьем: у нас-ти в Ростове чесноку-ти, луку-ти, а навоз все коневий!».[14] У Максимова: «Здесь на мосту вы решительно можете прислушаться ко всем наречиям и встретить их представителя: тут и родимый ростовец, который давно живет здесь пообыку, где-нибудь на огороде, и до сих пор еще любит окнуть».[15]

«Частобай тверяк, который подчас дзекнет не хуже своих соседей — псковичей и новгородцев»[16] в очерк Максимова тоже попал как вариация научных наблюдений Даля. О Зубцове Даль пишет, что там «следы новгородского наречия еще более исчезают, и смешивается рязанское со смоленским», и приводит пример, как дразнят зубчан, частично включенный Максимовым в очерк: «Ты кто, молодеч? Зубчовский купеч. А где был? В Москве по миру ходил!».[17]

Из статей Даля в очерк С.В.Максимова попали характерные насмешки над бежечанами: «Насшей рици цисце в свиту ниту!», над калужанами: «Щагол щаглуя на асинавым дубу, да как васкагуркне!», над орловцами: «У нас в Ельце, на Сасне реце, курица вутенка вывела». У Даля полнее сведения об упомянутых Максимовым «белотельцах» ярославцах, «которые пуд мыла извели, а с сестры родимого пятна не смыли».

Примером включения научного лингвистического материала в расширенный и художественно оформленный контекст является в очерке Максимова диалог романовца, продавца полушубков, и его земляка. Ключевые реплики заимствованы Максимовым также из статьи Даля: «Первые слова речи скороговоркой, последние протяжно, иное нараспев: Эй, малой, глянь-ко, вить-от наши! Кое? Вон-ин за логом митусятца! И то кабыть наши!».

Речевому народному этикету Максимов посвятил в 1880-е гг. цикл очерков, адресованных детям и простонародному читателю: «Русский человек в гостях», «Русский человек в дороге», «На привет — ответ», «Не мудрен привет, а сердце покоряет», «Бог на-помочь», «Знать сову по полету. В защиту родной речи и родных обычаев». «Очень часто, — писал он, — по одному выпущенному слову видно, из какого гнезда вылетела птица, и знать сокола не только по целому полету, но и по одному перу». В числе примеров оказался и случай, когда Даль угадал родину плотника по характерному новгородскому «склезко».

Литературными источниками прозы Максимова являются и некоторые другие страницы Даля.

Трилогия Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила» — одна из основных справочных книг в современной этнографии и фольклористике. Работа над ней тоже велась с учетом и ориентацией на материал, собранный Далем. Так, в ее первой части, посвященной русской демонологии, Максимов к сорока с лишком именам черта, насчитанным Далем в Словаре, прибавил изрядное количество имен нечистой силы, «которые вращаются в живом народном языке, но еще не подслушаны и не уловлены».[18]

И, наконец, эпизод — когда Даль и Максимов совместно потрудились для создания рассказа Льва Толстого «За что?». В 1846 г. в составе своеобразной повести Даля «Небывалое в былом и былое в небывалом» вышел рассказ «Ссыльный» о несостоявшемся отчаянном побеге ссыльных поляков Альбины и Винцентия Мигурских. Даль первым ввел этот сюжет и этих персонажей в русскую художественную прозу. Вслед за ним, готовя обширную главу «Ссыльные поляки» для третьего тома книги «Сибирь и каторга», сюжет использовал Максимов, обратившись также и к польским мемуарам А. Гиллера, Р. Пиотровского, Э. Фелиньской. Текст Максимова содержит больше художественных деталей, в нем заметнее психологизм характеров и ситуаций. И это объяснимо. Между рассказом Даля и повествованием Максимова — более трех десятилетий, когда русская литература интенсивно развивалась. Случилось так, что в января 1906 г. не рассказ Даля, а книга Максимова оказалась в руках Л.Н. Толстого и произвела на него сильное впечатление.

Заимствуя сюжет, Толстой сохранил имя героини, эпизод выдачи беглецов казаками, место происшествия — Уральск и Саратовская губерния; из книги Максимова перешли в рассказ Толстого описания возмущения ссыльных поляков в Сибири под руководством Сироцинского, подробности казни Шокальского: размер тонких палок для битья прогоняемых сквозь строй — «чтобы три только входили в дуло ружья», чтение Шокальским молитвы.

Творческий метод Максимова, как и неповторимость этнографической прозы Даля проявились в справочно-энциклопедическом характере. Особенность литературного наследия писателей в том, что их книги, оставаясь явлением литературы, в полной мере принадлежат науке. Но науке, о которой И.А. Ильин писал как о «творческой свободе в исследовании»: «Русский ученый по всему складу своему призван быть не ремесленником и не бухгалтером явлений, а художником в исследовании; ответственным импровизатором, свободным пионером познания. Отнюдь не впадая в комическую претенциозность или в дилетантскую развязность самоучек, русский ученый должен встать на свои ноги. Его наука должна стать наукой творческого созерцания — не в отмену логике, а в наполнение ее живою предметностью; не в попрание факта и закона, а в узрение целостного предмета, скрытого за ними».[19]

вернуться

6

Библиотека для чтения. 1855. Т. 133, кн. X. Отд. I. С. 133.

вернуться

7

Там же.

вернуться

8

Даль В.И. Толковый словарь… Указ. соч. Т. I. С. LVII.

вернуться

9

Там же. С. LVIII.

вернуться

10

Библиотека для чтения. Указ. соч. С. 133.

вернуться

11

Даль В.И. Толковый словарь… Указ. соч. Т. I. С. LXIV.

вернуться

12

Библиотека для чтения. Указ. соч. С. 133.

вернуться

13

Даль В.И. Толковый словарь… Указ. соч. Т. I. С. LXIV.

вернуться

14

Там же. С. LXIII.

вернуться

15

Библиотека для чтения. Указ. соч. С. 133.

вернуться

16

Там же.

вернуться

17

Даль В.И. Толковый словарь… Указ. соч. Т. I. С. LV.

вернуться

18

Максимов С.В. Указ. соч. Т. 18. С. 3.

вернуться

19

Ильин И.А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1993. Т. 2. Кн. 1. С. 430.