Выбрать главу

В последних главах изменяется сама география произведения, фактическим центром столицы является уже не императорский дворец, но старая усадьба Тосикагэ, где Накатада начинает строительные работы и куда направлены взоры всех жителей столицы, вплоть до царствующего и отрекшихся от трона императоров. Здесь Накатада будет учить дочь игре на кото. В то же время мать Накатада стареет, мысли ее обращаются к переходу в иной мир, она мечтает об отшельничестве, о служении Будде. В старую усадьбу направляются все, кто хоть что-то представляют собой в столице, там они становятся свидетелями чудес, и сам царствующий император вынужден послать туда придворного, чтобы узнать, что происходит.

Герои романа — представители активной жизни, в конце концов начинают осознавать, что их деятельность сопряжена со злом, что она несет окружающим несчастья и что эта самая деятельность явится препятствием на пути к возрождению в раю Будды в последующих поколениях. Поэтому с такой последовательностью Масаёри пытается исправить зло, которое он причинил влюбленным в Атэмия: он покровительствует Санэтада, добивается возвращения из ссылки Сигэно Масугэ и его сыновей, посылает подарки Накаёри. Сама Атэмия всячески пытается примирить Санэтада с женой. По той же причине император Сага мучается сознанием вреда, который он причинил Тосикагэ, отправив его с посольством в Китай, и выпрашивает у его дочери прощение.

«Повесть о дупле» отличается от других произведений эпохи широтой показа японского общества и изображением реального течения его жизни. Большинство героев, конечно, аристократы, но весьма охотно автор рисует и портреты слуг, например служанки дочери Тосикагэ в первой главе. В галерее персонажей мы находим представительницу торгового сословия, Токумати, жену Михару Такамото. Автор описывает жизнь своих героев в ее повседневности: Дворцовые и частные праздники, обычное времяпрепровождение аристократов, заполненное музицированием, сочинением стихотворений, различными мелкими заботами. С этой точки зрения «Повесть о дупле» является бесценным источником информации о жизни японского общества в X в. Несколькими десятилетиями позже под влиянием «Повести о дупле» подобное описание повседневной жизни было сделано Мурасаки-сикибу в «Повести о Гэндзи».

Автор «Повести о дупле» был одним из редких японских писателей-психологов. Ни в одном из произведений средневековой японской литературы мы не найдем столь тонких психологических портретов в таком широком диапазоне. Для сравнения скажем, что в «Повести о Гэндзи» фиксация ощущений, движений души сочетается с весьма ограниченным числом представленных типов. Мурасаки-сикибу бесконечно нюансирует один портрет изящной, тонкой женщины. Ярким образцом психологического искусства автора «Повести о дупле» является вторая глава, «Тадакосо», с ее портретами стареющей женщины, полюбившей Тикагэ, и самого Тикагэ, к ней бесконечно равнодушного, но который из-за своей слабохарактерности не может оборвать связь.

Одним из самых интересных персонажей «Повести о дупле» является скупой, Михару Такамото. Скупой — популярный персонаж европейской литературы, восходящий к греко-римской традиции. Этот образ имеет ряд устойчивых характеристик; главной является то, что скупой в европейской литературе обязательно стар. Он ничем не занимается (лишь в некоторых случаях это ростовщик), скупость поглощает все его человеческие чувства. В японском романе образ скупого иной. Такамото молод, умен, храбр, может усмирить диких зверей и свирепых воинов, он замечательный администратор, дослужившийся до чина министра.

Герои в «Повести» не делятся на добрых и злых. Исключением являются только Тосикагэ и Накатада, которые с самого начала создавались как образцы идеальных героев. Другие же образы автор наделяет самыми противоположными чертами человеческого характера, создавая сложные типы. Такого разнообразия характеров и такой яркости их средневековая литература Японии больше не знача. «Повесть о дупле» остается в этом отношении явлением исключительным.

Совершенно необычными для хэйанской литературы являются женские образы в «Повести». В первой половине произведения, рисуя жизнь в усадьбе Масаёри, автор рассказывает о его дочерях, но период девичества его, по-видимому, интересовал очень мало. Портреты барышень совершенно стереотипны и сливаются в некий обобщенный образ. Атэмия в этом отношении не составляет исключения, хотя о ней говорится больше, чем о других девицах. Картина совершенно меняется во второй половине романа, в описании семейной жизни этих нежных красавиц. И Накатада, и Судзуси, и даже сам наследник трона, женившийся на Атэмия, в супружеской жизни несчастливы.

Как правило, девицы из дома Масаёри в замужестве своей судьбой недовольны, мужей своих не любят и относятся к ним крайне пренебрежительно. Атэмия, став супругой наследника трона, испытала разочарование. Наследник не пробудил в ней любви к себе, и для нее пребывание в его покоях не более, чем служба. Снова и снова осыпает она упреками своего отца за то, что он отдал ее в жены наследнику. Атэмия погружена в мрачные размышления о своей судьбе и, мысленно перебирая претендентов на ее руку, воображает счастливую жизнь, которую она могла бы вести. Кроме того, психика ее расстроена: каждую ночь она видит во сне умершего из-за нее брата.

В результате неудовлетворенности своим положением у нее развивается зависть, которая становится доминирующей чертой характера Атэмия. Она завидует Первой принцессе потому, что та вышла замуж за Накатада, что дочь ее овладеет тайнами музыкального искусства, что принцесса может слушать игру мужа и т. д.

Что касается Первой принцессы, то для нее замужество за Накатада является мезальянсом, и она упрекает своего отца, императора Судзаку, отдавшего ее в жены Накатада, в недостатке родительской любви. О равнодушии принцессы к своему мужу, переходящем в откровенную враждебность, говорится часто, и оно проявляется сразу же после свадьбы. Так же равнодушна к своему мужу, Суэфуса, четырнадцатая дочь Масаёри, полагающая, что отец мог бы найти для нее более подходящую партию.

Автор «Повести» не склонен представлять всех своих героинь как утонченные, исполненные благородства характеры. Императрица-мать, супруга императора Судзаку, пользуется в своей речи такими выражениями, что находящийся рядом Накатада краснеет. Об Атэмия во второй половине произведения говорится как о женщине жестокой, внушающей страх, способной убить человека. Рядом с этими героинями, одержимыми страстями, завистью, недовольными своей участью, выделяются образы, исполненные благородства, например некоторые жены Канэмаса и особенно дочь Тосикагэ, женщина благородной души и возвышенных устремлений.

Генезис романа как литературного произведения

Повесть о дупле» занимает особое место в истории японской литературы. Создание ее является событием огромной важности в становлении японского литературного языка. Первыми произведениями, созданными на японском языке, были сборник мифов и исторических легенд «Записи о деяниях древности» («Кодзики») и поэтическая антология «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), записанные в VIII в.; наиболее древний пласт в них восходит приблизительно к III в. (периоду разложения родового строя). К этому же времени относится формирование молитвословий норито, которые были письменно зафиксированы только в X в. Язык этих памятников отражает систему магического сознания древних японцев и условия существования общества, мало затронутого континентальным влиянием[62].

вернуться

62

Н. А. Невский писал о языке норито: «Здесь мы видим массу риторических украшений, метафор, параллелизмов, повторов и других приёмов, рассчитанных на то, чтобы усилить впечатление и придать молитвословию возвышенный характер. Примером песен с теми же поэтическими приёмами, тем же последовательным развитием содержания и теми же зактинательными целями могут в настоящее время служить некоторые ритуальные песни японских шаманок-знахарок в северо-восточных провинциях главного острова, моления рюкюских жриц и, наконец многое народные песни мелких островов рюкюского архипелага». — Невский Н. А. Культовая поэзия древней Японии (VI–VIII вв.) // Восток. Сб. 1: Литература Китая и Японии. С. 18. Л. М. Ермакова отмечает такие особенности языка норито, как «клишированность, повторы, архаизмы, громоздкий синтаксис». — Норито. Сэммё // Пер. со старояп., исслед. и коммент. Л. М. Ермаковой. М.: Наука, 1991. С. 200 (Памятники письменности Востока. XCVII).