Закованный в наряд чужих прикрас,
Я все же точно выполнил приказ!
Чтобы его величество, сочтя
Мой жемчуг, забавлялся, как дитя!
Чтобы влюбился будущий мой чтец
В творенье, кто бы ни был — хоть мертвец!
Я начал рыть и средь глубоких ямин
Набрел на клад, на философский камень.
Природе нужен только краткий путь,
Чтоб не терялся в беспорядке путь.
И путь мой краток был, и голос ясен,
И сладостен напев, и строй согласен.
Размер стиха, как море[253] в пляске волн,
Но сонных рыб — живой добычи — полн.
Иные ищут сладости словесной,
Но свежести не знают полновесной.
Но никому среди глубин морских
Не попадалось раковин таких!
И каждый бейт мой, свежестью сверкая,
Дороже, чем жемчужина морская.
Когда искал я эти жемчуга,
Не поскользнулась смелая нога.
Я спрашивал — а сердце отвечало.
Я землю скреб — нашел ключей начало.
Весь мой избыток, весь душевный пыл
Я отдал, чтоб рассказ закончен был.
Четыре тысячи стихов и больше
Сложил в четыре месяца, не дольше.
Свободный от житейских мелочей,
Сложил бы их в четырнадцать ночей.
В восхваление царя Ахситана — сына Минучихра
Низами, по традиции, восхваляет заказчика поэмы, говорит о древности его царского рода, о ого щедрости, о могуществе, о том, как он крут с врагами и мягок с друзьями и т. п. В заключение Низами молит Аллаха, чтобы он ему, отшельнику, послал с помощью этого шаха пропитание.
Обращение во время целования земли
Глава содержит ряд традиционных восхвалений, обращенных к Ахситану.
В восхваление сына шаха (Ахситана, молодого Минучихра) и о препоручении ему (Низами) своего сына (Мухаммеда)
Низами восхваляет юного наследника Ахситана и просит его благосклонно принять как поэму «Лейли и Меджнун», так и своего сына Мухаммеда, который отвезет поэму ко двору Ширваншахов. Он просит назначить своему сыну постоянное жалованье.
Четырнадцатилетний сын мой скромный,
Едва проникший взглядом в мир огромный,
Я помню, как ребенком лет семи
Ты розой мне казался меж людьми.
Ты вырос ныне стройным кипарисом:
Бегут года, — смиренно покорись им!
Беспечных игр окончилась пора.
Расти, учись познанию добра.
Ищи свой путь, заранее готовясь
Чертог построить не на страх — на совесть.
Ребенка спрашивают: — Чей сынок? —
Но взрослый отрок в мире одинок.
И если час ребяческий твой прожит,
Тебе мое отцовство не поможет.
Будь сам как лев, сам побеждай в бою,
Надейся лишь на молодость свою.
Добыв успех, не расставайся с честью,
Не оскорбляй чужого благочестья.
И если сказку вздумаешь сложить,
Сумей и в сказке истине служить.
Так поступай и делай, чтобы только
В грядущем не раскаиваться горько.
И верь нелицемерно в мой совет,—
Тебе послужит верно мой совет.
В привычках, свойственных тебе, отмечу
Заносчивость и склонность к красноречью.
Со стихотворством только не дружи:
Чем глаже стих, тем ближе он ко лжи.[254]
Нет, стихотворство — не твое блаженство.
Здесь Низами достигнул совершенства,
Стих, может статься, громко прозвонит,
Но пользой он, увы, не знаменит.
Пускай созреет сущность молодая,
Одним самопознаньем обладая.
Познай себя,[255] познать себя стремись,—
Таким стремленьем отчеканишь мысль.
Пророк учил, что правая дорога —
Познанье жизни и познанье бога.
вернуться
Размер стиха, как море… — Образ построен на омонимах: «бахр» — море и «бахр» — стихотворный размер.
вернуться
Чем глаже стих, тем ближе он ко лжи. — Буквально: «Самые прекрасные стихи — самые лживые из них». Это изречение приписывается пророку Мухаммеду, который, по преданию, не любил светскую панегирическую поэзию, развитую у арабов в его время.
вернуться
Познай себя… — буквально: «Тот, кто познал себя, познал господа своего». Это изречение также приписывается Мухаммеду. Его приводят почти все суфийские авторы. Для них, как и для многих других мистиков, познание человека ведет к познанию бога. Суфии с целью самопознания, развивали своеобразную «анатомию», соединенную с психоанализом, сходную с тайным знанием индийских йогов. Низами часто называет себя «хаким», что в его время и позднее значило «мудрец» и одновременно «врач».