Стоят у двери этих двух побед
Лишь двое в мире: врач, законовед.
Так будь врачом, что воскрешает к жизни,
Не костоправом, что лишает жизни!
Законоведом, любящим закон,—
Не крючкотвором, губящим закон!
Будь тем иль этим, — уважаем будешь,
Учителем людей, служа им, будешь!
Я все сказал. Исполнить должен ты.
Работой жизнь наполнить должен ты.
Что слово! Беглый плеск воды проточной.
Поменьше слов, — тогда значенье точно.
Пусть бьет ключом студеная вода,
Не в меру выпьешь — берегись, беда!
Цени слова дороже всех жемчужин,
Чтоб голос твой услышан был и нужен.
Нанизывай слова, как жемчуга,—
Лишь редкостная снизка дорога.
Нам кажется чистейший жемчуг сказкой
И в кипени волны, и в глине вязкой.
Пока он цел — краса морских зыбей.
Растертый в прах — лекарство[256] от скорбей.
Что россыпь звезд на пажити полночной!
Одно лишь солнце согревает мощно.
Все мириады звезд во тьме ночей —
Ничто пред славой солнечных лучей.
Низами поминает своих усопших родных
Встань, виночерпий, и налей вина,
Дай жаждущей душе моей вина!
Пускай светла, пускай, как слезы наши,
Прозрачна будет влага пирной чаши.
И только пригублю я чашу, — пусть
В стесненном сердце замирает грусть.
Так много в жизни видел я веселья,—
Оно прошло, но памятно доселе.
Потом и память сгинет без следа…
Потом и я исчезну навсегда…
Встань, виночерпий, и налей мне чашу
Рубинового сока, ибо вновь
От складных слов я стал мудрей и краше,
Моложе стала старческая кровь.
Да, мой отец, Юсуф, сын Муйайеда,
Ушел навек, догнал кончиной деда.
Что с временем бороться? Все течет.
К чему вопить, что неоплатен счет?
Я видел смерть отца. Одним ударом
Я разорвал с его наследьем старым.
Я вырвал жало медоносных пчел
Из тела и забвенье предпочел.
Встань, виночерпий, не сиди без дела!
Налей мне чашу жидкого огня!
Чтоб тварь немая речью овладела,
Чтоб сразу в пот ударило меня.
Да, мать моя, из курдского селенья,
Скончалась. Все земные поколенья
Должны пройти. Все матери умрут.
И звать ее назад — напрасный труд.
Но глубже всех морей людское горе.
И выпей я все реки и все море,
Хоть сотней ртов прильни к его волне,—
Не исчерпать соленой чаши мне.
Один бальзам враждебен этим волнам:
Он называется забвеньем полным.
Встань, виночерпий, встань! Мой конь хромает.
Но чтобы он идти спокойно мог,
Налей вина, которое ломает,
Бросает в жар, но не сбивает с ног.
Хаджа-Умар — брат матери. Мне вскоре
Расстаться с дядей предстояло горе.
Когда я выпил горький тот глоток,
По жилам пробежал смертельный ток,
Во флейте горла пенье оборвалось,
А цепь молчанья вкруг него свивалась.
Встань, виночерпий! В погребе прохладном
Найди вино, как пурпурный гранат.
Глотнув хотя бы раз усильем жадным,
Посевы жизни влагу сохранят.
Где ближние? Где цвет моей семьи?
Где спутники — товарищи мои?
Чтоб улей полнился медовым соком,
Он должен жить в содружестве высоком.
Червяк растит свой шелковичный кокон,
Но в тесной келье той не одинок он.
Китайцы шелк своей обновки ткут
И под ноги друзьям циновки ткут.
И муравей под тяжестью хлопочет:
С товарищами он делиться хочет.
И если ты друзьям и близким рад,
Настройся сам на их согласный лад.
вернуться
256