Но пусть судьба решает за меня.
Могу ль сидеть у жгучего огня,
Не опаливши нашей дружбы честной?
Твой сын прекрасен, и родство мне лестно,
Но он для нас не родич и не друг,
Он счастья не внесет в семейный круг.
Он одержим безумием и болен.
Ты исцелить его, конечно, волен
Молитвами — тогда и приходи
Со сватовством. Но это — впереди!
Прощай, купец! А жемчуг твой с изъяном
Не предлагай ни в братья, ни в зятья нам.
В таких делах арабы, знают толк;
Боюсь молвы». И тут отец умолк.
И амириты после этой речи
Почувствовали стыд и горечь встречи.
Не принятые в племени Лейли,
С обидой по домам они ушли.
У всех у них одна забота ныне —
Как исцелить Меджнуна от унынья.
И каждый на советы был хитер,
Но что ни речь, то хворосту в костер:
«Немало есть у племени красавиц,
Пленительных и ласковых на зависть,
Чьи косы — мускус, и рубин — уста,
Есть и у нас на выбор красота!
Зачем же ты своей сердечной раной
Обязан той девице чужестранной?
Как плавно выступают, как стройны!
А ты чуждаешься родной страны!»
Плач Меджнуна
Все выслушал Меджнун. И для него
Все стало окончательно мертво.
Он тотчас разодрал свою рубаху:
Не нужен саван тлеющему праху!
Тому, чье царство где-то вне миров,
Весь мир — кочевье, а не отчий кров.
Он стал бродить по выжженной пустыне,
С одной лишь думой об одной святыне,
По кручам горным странствовал пешком,
Как тюрк, с заплечным нищенским мешком.
И «Ла хауль»[261] прохожие кричали,
Когда он шел в смятенье и в печали,
Когда слыхали по ночам вдали
Протяжный вопль его: «Лейли, Лейли!
Я — выродок. Я джинном одержим.
Сам злобным джинном я кажусь чужим,
А для родни — всех бед ее виновник,—
Исколот сам, колюсь я, как терновник.
Товарищи веселья и труда,
Прощайте, о, прощайте навсегда!
Прощайте, о, прощайте же навеки!
Забудьте о несчастном человеке!
Бутыль с вином в руках моих была —
Она разбита, и куски стекла
Усыпали дорогу пылью колкой.
Потоком слез несет ее осколки,
Ко мне легко ты можешь подойти,—
Ног не изранишь на своем пути.
Я — ветвь сухая, ты же — ветвь в цвету.
Ну, так сожги сухую ветку ту.
Преступник ли, что жажду исцеленья?
В чем грешен, если не в одном моленье?
О, будь моей, моей, Йемена дочь,
Из тысячи ночей одну лишь ночь!
Звезда моя! Луна моя младая,
Одной болезнью дикой обладая,
Я потому и болен, что люблю
Тебя одну, тебя, луну мою!
Так он сказал и молча наземь лег.
И плакал, кто был часом недалек
От юноши, и бережно и нежно
Повел его домой дорогой прежней.
Бывает, что любовь пройдет сама,
Ни сердца не затронув, ни ума.
То не любовь, а юности забава.
Нет у любви бесследно сгинуть права:
Она приходит, чтобы жить навек,
Пока не сгинет в землю человек.
Меджнун прославлен этим даром верным,
Познаньем совершенным и безмерным,
Прославлен тяжким бременем любви.
Он цвел, как роза, дни влача свои.
От розы той лишь капля росяная
Досталась мне, едва заметный след.
Но, в мире аромат распространяя,
Не испарится он и в сотни лет.
Отец везет Меджнуна в храм Каабы
Все небо закрывала, словно пламя,
Его любовь могучими крылами.
Но чем в любви был совершенней он,
Тем громче слышались со всех сторон
вернуться
261