Будь в волчьей шкуре, а не в человечьей,
Тогда невинным наноси увечья!
Ведь их глаза — глаза любви твоей,
Их мордочки — весенний мир полей.
Ты ради глаз простишь ее, товарищ,
И в честь весны ей счастие подаришь.
В ее слезах коварства нет и лжи.
Дай ей дышать и путы развяжи.
Ужель уснуть под холмиком зеленым
Глазам, самой природой насурьмленным?
Ужели этот юный тонкий стан
Лишь на закланье жертвенное дан?
Иль этой серебром блеснувшей груди
На вертеле дымиться иль на блюде?
Иль эти ножки, кожу снявши с них,
Сломаешь ты, как молодой тростник?
Иль спину ту, не знающую вьюка,
Предсмертная вдруг передернет мука?»
Был изумлен, испуган зверолов.
Он сунул пальцы в рот[267] от этих слов
И отвечал: «Совет совсем не вреден,
Но ты, дружок, не знаешь, как я беден!
И как судьба несчастлива моя!
Ведь у меня детишки и семья.
Ты упрекнешь, свирепым называя,
Что по нужде я дичь не прозеваю.
Но если так жалеешь ты зверей,
Возьми живьем, но выкупи скорей».
Когда Меджнун нужду его постигнул,
Со скакуна легко тотчас же спрыгнул
И отдал зверолову скакуна —
За ланей справедливая цена.
Был счастлив зверолов, коня увел он,
Не жалостью Меджнун — любовью полон,
Целуя ланей черные глаза,
Как будто то Лейли, а не коза.
Он целовал их в память о любимой,
Молясь о жизни их неистребимой.
В капкане ланей он не задержал,
В пустыню вслед за ними побежал.
Он побежал, смиренный и вопящий,
По выжженным пескам и сам кипящий
От зноя, как котел на тагане,—
Весь в жалости, весь в гибельном огне.
Он разрывал о тернии одежды.
Уже была в вечерние одежды
Облачена нагая плоть земли.
Как волос, еле видный издали,
Он вполз в пещеру, сумраком повитый,
Как ящер от гадюки ядовитой.
Он наземь лег и слезы лил земле,
Как самоцветы, рдевшие во мгле.
И как колючка, брошенная в пламень,
Иль, как змея, взвивался он на камень,
Не спал всю ночь и слезы лил всю ночь,
Чтобы к рассвету духом изнемочь.
Меджнун освобождает оленя
Когда счастливым предзнаменованьем
День подымал свой стяг над мирозданьем,
Когда исчезла синь ночная вся,
Вскочил мечтатель на ноги, взвился,
Как легкий дым от амбры благовонной.
Пустился в новый путь Меджнун влюбленный,
Слагая, как бывало, нежный стих,
И вот уже расселины достиг
И увидал на склоне в отдаленье
В тугих силках могучего оленя.
Над ним, дрожавшим с головы до ног,
Уже занес охотник свой клинок.
Меджнун окликнул громко зверолова,
И подбежал к нему, и молвил слово:
«Постой, мучитель слабых! Стой, тиран
Безжалостный! Стой, наноситель ран!
Прекрасного оленя ты не трогай!
Безропотно он шел своей дорогой.
Пускай хоть день ликуя проживет
И трубным криком милую зовет,
И к логову подруги устремится,
Ведь, может быть, она уже томится,
Что ночь близка, а рядом нет самца!
И не опустишь ты пред ней лица?
О милая! Нас так же разлучают,
Такой же болью сердце отягчают.
О, горе злым разлучникам четы!
Поберегись, охотник жадный, ты,
Чтобы не стало предопределеньем:
Ему — ловцом быть, а тебе — оленем.
Но как заплатишь ты за торжество,
Что он — твой пленник, а не ты — его?»