Охотник был взволнован этой речью
И отвечал: «Я не противоречу.
Губить невинной твари не хочу,
Но плату за оленя получу,
Тебе понравилась моя добыча —
Купи ее, чудак, — таков обычай!»
Меджнун сорвал одежду и кинжал.
И торга зверолов не задержал:
Увидел он, что в барыше остался,
И со своей добычею расстался.
И, как отец к ребенку, подошел
Меджнун к оленю гордому, провел
Ладонью вдоль хребта его в тревоге,
Перевязал израненные ноги,
Погладил нежно, счистил пыль и грязь
С боков оленя и, в глаза смотрясь,
Сказал: «Ты тоже разлучен с подругой,
Вожак рогатых стад, бегун упругий,
Красавец горных пастбищ, милый брат!
Как влажные глаза твои горят,
Как ясно выраженье их живое!
Так радуйся, вас скоро будет двое.
Пускай не в золотой оправе зуб,[268]
А в раковине этих мягких губ.
А коже быть не тетивой со свистом,—
Твоей одеждой с ворсом шелковистым.
В глазах твоих целебней есть бальзам,
Но лучше не пролиться тем слезам.
Живи, широкогрудый, с мощной шеей,
Ветвись рогами, статью хорошея,
Спеши, бегун, в недальнюю страну,
Где ждет Лейли. Оповести луну,
Что я все тот же, как она хотела.
Меж нами — расстоянье без предела,
И средств общенья между нами нет,
Ничто не донесет ей мой привет,
Стрела и долететь туда не смеет.
А ветер, что ее дыханьем веет,—
О нем я не хочу и вспоминать.
Как след найти, как ветер тот догнать?
Для разума темна его дорога».
Так говорил он, повторяясь много,
Распутал узы хитрого силка,
Поцеловал оленя и, пока
Тот убегал, смотрел вослед оленю.
А зной дошел до белого каленья.
Безумец обессилел, стих шепча,
Потом стоял и таял, как свеча.
Меджнун разговаривает с вороном
Меджнун грустит у родника. Его горестные возгласы безответны. Вдруг он видит ворона и умоляет его полететь к Лейли и подать ей весть о нем. Ворон улетает. (Эта глава — развернутый традиционный образ арабской поэзии, где ворон — символ разлуки.)
Старуха ведет Меджнуна к палатке Лейли
Однажды, чуя смутную надежду,
Пошел он к племени любимой, к Неджду,
Увидел издали жилья дымок —
Сел на краю дороги, изнемог
И так вздохнул, как будто бы влетела
Душа в его безжизненное тело.
Вдруг видит он: старуха там идет,
Она безумца дикого ведет.
Весь в путах был безумец, и как будто
Его не раздражали эти путы.
Старуха торопилась и вела
Безумца на веревке, как козла.
И стал Меджнун расспрашивать со страхом,
И заклинал старуху он Аллахом:
«Кто ты и твой попутчик кто таков,
Чем заслужил он множество оков?»
И прозвучал ответ ее короткий:
«Не узник он, не заслужил колодки.
Мы — нищие. Я — горькая вдова,
От голода бреду, едва жива,
По нищенству веду его, как зверя,
Чтоб он плясал и пел у каждой двери.
Легко нужда научит шутовству.
Так вот подачкой малой и живу.
Что соберу, поделим без обмана,
Без спора пополам на два кармана».
Меджнун едва услышал, в тот же миг
В отчаянье к ногам ее приник:
«Все это — цепь, веревки и колодки —
Мне подойдет. Я тот безумец кроткий,
Несчастный раб любви, достойный уз;
Я быть твоим товарищем берусь,
Веди меня, укрой в своем позоре
Мою любовь, мое шальное горе!
Куда угодно, нищенка, веди!
И все, что ни сберешь ты впереди,
Бери себе без всякого раздела».
Старуха на добычу поглядела
вернуться
268