Мне в лицо пахнул отрадно с горной вышины
Легковейный и прохладный ветерок весны.
Пронеслась гроза, апрельской свежестью полна,
Быстрым дождиком долину взбрызнула она.
Напоился дол широкий свежестью ночной
И наполнился красавиц молодых толпой.
Прелестью была любая гурии равна,
Шли они передо мною, как виденья сна.
Будто чудом породила ночи глубина
Мир красавиц светозарных, свежих, как весна,
Золотых запястий змеи на руках у них.
Перлы крупные на шее и в серьгах у них.
А в руках красавиц свечи яркие горят;
Хоть нагара не снимают, — свечи не коптят.
Стана гибкостью любая в плен брала мой взгляд,
Обещая и скрывая тысячи услад.
На траву ковер постлали, водрузили трон.
Ждал я, что же будет дале, — словно видел сон.
Только время миновало малое с тех пор,
Нечто ярко засияло, ослепляя взор.
Будто бы луна спустилась наземь с высоты,
Легким шагом приминая травы и цветы.
То владычица красавиц — не луна была.
Эти пери лугом были, а она была
Кипарисом среди луга и над их толпой,
Словно роза, возвышалась гордой головой.
Вот воссела, как невеста, госпожа на трон,
Спал весь мир, а только села — мир был пробужден.
Еле складки покрывала совлекла с лица —
Некий падишах, казалось, вышел из дворца,
Белое румийцев войско[306] впереди него,
Черное индийцев войско позади него.
А когда одно мгновенье, два ли миновало,
Девушке, вблизи стоявшей, госпожа сказала:
«Я присутствие чужое ощущаю здесь.
Чую — существо земное между нами есть.
Встань скорее и долину нашу обойди
И, кого ни повстречаешь, — всех ко мне веди».
Та, рожденная от пери, мигом поднялась,
Словно пери над долиной темной понеслась.
Изумясь, остановилась, лишь меня нашла,
За руку меня с улыбкой ласково взяла
И сказала: «Встань скорее, полетим, как дым!»
Ждал я этих слов, ни слова не прибавил к ним.
Как ворона за павлином, я за ней летел,
Перед троном на колени встать я захотел.
Стал я в самом нижнем круге средь подруг ее.
Молвила она: «Ты место занял не свое.
Не к лицу тебе, я вижу, выглядеть рабом;
Место гостя — не в скорлупке, а в зерне самом.
Подымись на возвышенье, рядом сядь со мной.
Ведь приятно и Плеядам плыть перед луной».
Я ответил: «О царица из страны зари,
Своему рабу подобных притч не говори!
Трон Валкие ему не место, это знает он.
Только Сулейман достоин занимать твой трон».
Молвила: «Здесь ты хозяин. Подойди и сядь.
Станешь ты у нас отныне всем повелевать.
Буду властна над тобою только я одна.
Сокровенное открою только я одна.
Ты мой гость, а мой обычай — почитать гостей».
Понял я, что мне осталось покориться ей.
Стол для пира повелела госпожа принесть.
Принесли нам стол служанки, — яств на нем не счесть.
Чаши были — цельный яхонт, стол же — бирюза.
Вызывал он вожделенье, радовал глаза.
А когда я сладкой пищей голод утолил
И напитком благовонным сердца жар залил,—
Появились музыканты, кравчие ушли.
И неведомое бедным жителям земли
Счастье, думал я, доступно, близко стало мне…
Нежно песня дев хвалою зазвучала мне.
Струны руда зазвенели, бубен забряцал.
Вихрь веселой многоцветной пляски засверкал.
Не касаясь луга, несся легкий круг подруг.
Будто ввысь их поднимали крылья белых рук.
А потом — поодаль сели девы пировать.
Кравчие не успевали чаши наполнять.
От вина и сильной страсти обезумел я.
Мне казалось — закипела в жилах кровь моя.
вернуться
306