Галерея в нем просторна; и, как свод, над ней
Переплет ветвей платанов, ив и тополей.
Водоем блестит под сводом. И звездой своей
Небосвод целует кольца медные дверей.
Широковетвящееся — над суфой стояло
Дерево сандаловое. До земли свисало
Благовонное убранство листьев, как пола
Занавеса. На развилье мощного ствола,
Там, где ветвь от ветви толстой в сторону ушла,—
В высоте тахта из досок сделана была.
На тахте — ковры, подушки, словно ложе хана,
Как листва сандала мягки и благоуханны.
И старик сказал: «На это дерево залезь;
Отдохни пока с дороги. Если пить иль есть
Пожелаешь ты, — там скатерть с белым хлебом есть,
И кувшин с водой лазурной. Оставайся здесь,
И — покуда не вернусь я — терпеливо жди,
Из опочивальни этой наземь не сходи.
Кто б ни говорил с тобою — ухо уклоняй,
Кто б ни соблазнял — соблазны молча отгоняй.
Ни на чей вопрос лукавый — слова не роняй.
А не стерпишь — сам тогда ты на себя пеняй.
Лишь когда назад приду я, — зорче ты вглядись
И уверься — я ли это. И тогда спустись.
Я пойду, тебе покои во дворце устрою.
Клятва крепкая — навеки — меж тобой и мною;
Молока и меда наши обещанья чище,
И теперь мое жилище — и твое жилище.
Берегись дурного глаза нынешнюю ночь…
Утром отойдут навеки все несчастья прочь».
Так старик его наставил, слово с гостя взял,
И исполнить наставленья гость пообещал.
Там ременная свисала лестница с ветвей.
«Подойди, — сказал хозяин, — и взберись по ней!
Будь сегодня ремненогом,[321] а потом ремни
Эти длинные с собою кверху подтяни.
Опоясайся сегодня кожаной змеей,
Чтоб никто шутить не вздумал снова над тобой.
Утром ты доволен будешь! Хоть халва у нас
С вечера была готова, — есть нельзя сейчас».
Разговор старик закончил и пошел домой,
Чтобы гостю приготовить во дворце покой.
Гость на дерево взобрался, лестницу убрал.
Там сандал листвою свежей так благоухал,
Что, когда Махан из легких воздух выдыхал,
Он, как ветер, ароматы миру посылал.
Сверток хлебцев золотистых и лепешек белых
Развернул, почуяв голод, путник и поел их.
Из прохладного кувшина, что студил ночной
Ветер, жажду утолил он чистою водой.
И на той тахте румийской, под густой листвой,
На ковре китайском, мягком он нашел покой.
На руку облокотился; озираться стал.
И вдали семнадцать ярких свеч он увидал.
Шли красавицы по саду, светочи несли.
Преклонился бы пред ними каждый до земли.
Светочи в руках у каждой, платья их богаты.
Полотно скрывает розу, кисея — гранаты.
Шли — стройны, светлы, как свечи, озирая мир.
На суфе они уселись за веселый пир.
Столько блюд, напитков столько — знает только
Ледяной шербет с шафраном и гранатный сок.
Там барашек был, поенный только молоком,
И откормленная птица, и форель, и сом;
Хлебы — камфоры белее и светлей луны,
Как спина и груди гурий, мягки и нежны.
О пирожных не умолкла до сих пор молва.
Сахарная напоследок подана халва.
И когда на стол такие блюда принесли,—
Словно мир, где все явленья чудо, принесли,—
Госпожа невест сказала девушке одной:
«Чувствую я: скоро четом станет нечет мой.
На меня алоэ дышит, от сандала вея.
К дереву сандаловому подойди скорее.
Так иди и к нам пришельца ласково зови.
Молви: «Ждет тебя подруга, полная любви;
Стол накрыт, поставлен кубок чистого вина;
Но без гостя не коснется вин и яств она.
вернуться
321