Пять поэм

Грудки птиц, плоды и спины жареных козлят
Стали падалью зловонной, гнусною на взгляд.

Стали руды и свирели тех ночных певцов
Грудою костей верблюдов и степных ослов.

Сделался гнилою лужей чистый водоем.
Все, что с блюда золотого ел он за столом,

И вино, что пил вчера он, это, — бог с тобой! —
Это было только мерзость, и навоз, и гной.

Вонью стал благоухавший на столе рейхан.
Вновь запутался в невзгодах мученик Махан;

Стал молиться. В путь пуститься сил он не имел,
Но и оставаться в месте страшном не хотел.

«Удивительное дело, — он себе сказал,—
Это что за круг, в который я теперь попал?

Прошлой ночью пировал я в сказочном саду,
А сегодня вижу снова ужас и беду.

Чем в руках пышнее роза, тем острей шипы.
Вот так урожай приносят нам сады судьбы!»

И Махан несчастный думал: «Лишь уйду от зла,
Изберу я целью жизни добрые дела!»

Брел он, горькими слезами щеки обливал,
Каялся, что не всечасно справедлив бывал.

Чистых вод достигши, слезы смыл и пот с лица.
Униженно пал на землю и молил творца:

«Вяжешь ты и разрешаешь! Боже, развяжи
Узел бед моих, — дорогу к дому укажи!

Указующий правдивым верные пути,
Мне — идущему стезею темной — посвети!»

Так, в молениях простертый, долго он лежал.
Наконец, лицо поднявши, путник увидал

Пред собою человека, — был он, как Нисан,
Весь в зеленом, словно утро свежее, румян.

И Махан спросил: «О, кто ты, в этот горький час
Мне явившийся? О, кто ты, ясный, как алмаз?»

Тот сказал: «Я — Хызр, скорбящий о твоей судьбе.
Я пришел, благочестивый, чтоб помочь тебе.

Донеслись твои обеты к сердцу моему,
И они тебя доставят к дому твоему;

Будь им верен! Крепче руку мне сожми рукой
И закрой глаза — и снова через миг открой».

В руку Хызра, не замедля, руку он вложил;
И глаза свои зажмурил, и тотчас открыл.

Там, откуда был впервые дивом уведен,—
В том саду благословенном очутился он.

Он открыл калитку сада, в свой дворец пришел,
И друзей в молчанье, в скорби у себя нашел.

Каждый в синей был одежде[322] — скорби знак по нем.
Он о горестном поведал им пути своем.

Люди, что его любили, с ним душой сжились,
Милого оплакивая, синим облеклись.

А Махан во всем согласным с ними быть хотел:
Он лазурные одежды на себя надел.

Цветом бирюзы до смерти был он облачен;
Цветом времени покрылся, словно небосклон.

Высота небес одежды лучшей не нашла.
И лазурный шелк одеждой вечной избрала.

У людей, что избирают цвет лазурный неба,
Солнце на столе сияет, как лепешка хлеба.

Голубой цветок,[323] что платье носит голубое,
Сердцевиною имеет солнце золотое.

И куда свой огнезарный лик ни устремит
Солнце, — все цветок лазурный на него глядит,

И любой цветок, что цветом голубым цветет,—
«Поклоняющимся солнцу» Индия зовет».

А когда луной Магриба сказ окончен был,
Шах в объятия с любовью пери заключил.