Пять поэм

В глотке яростной молитву я запру твою:
Руки злобные в колодки с шеей закую!»

Заключил меня в оковы, неба не страшась,
Старика поверг в темницу нечестивый князь.

Как осла, что вертит жернов, он меня велел
Заковать; колодки, цепи на меня надел.

На семь лет меня он бросил в страшный сей затвор…
Я же скованные руки к небесам простер,—

Ниспроверг величье князя я мольбой своей
И сковал злодею руки — крепче всех цепей!

Хитростью меня он бросил в крепость, под замок.
Я же у него разрушил крепость и чертог!

А теперь я отдан небом доброте царя,
И из сердца бьет лучами радость, как заря!»

И прижал властитель к сердцу старца, как отца,
Льва — убийцу нечестивых, божьего борца.

Молвил: «Кроме слов о страхе пред мольбой твоей
И возмездьем, — слова правды не сказал злодей.

Но отшельнику молитву запретить нельзя.
Праведника, как убийцу, осудить нельзя!

И когда творил нечестья он рукой своей,—
Он произносил проклятье над главой своей!

И проклятье это пало на него, как меч,
Голову его мгновенно похищая с плеч.

Ты в награду все богатства, чем владел везир,
Всё себе возьми! Да будет над тобою мир!»

Но сказал дервиш: «Что делать стану я с казной?
Нет! Сокровищем ценнейшим поделись со мной,

Как с тобою поделился лучшим я!» И вот
Круг он сделал, закружился, словно небосвод,

Заплясал[339], хоть бубен такта и не отбивал.—
И пропал. Растаял, словно вовсе не бывал.