Глава содержит хвалы величию пророка, речь о его значении в мироздании и т. п.
Традиционная глава, схожая с подобными главами всех предыдущих поэм Низами (см. «Сокровищница тайн», «О вознесении Пророка»).
В ночь, светившую мне, как нам светит рассвет,
Словно данную утренним просьбам в ответ,
Ясный месяц сиял светом тихим и томным
Над землею, покрывшейся мускусом темным.
Смолк житейский базар. Шум вседневный потух.
Колокольчик верблюда не мучил мой слух.
Страж ночной задремал. Подчинясь небосводу,
Утро светлую голову спрятало в воду.
Отряхнув свои руки от суетных дел,
На себя я оковы раздумий надел.
Свое сердце раскрыв и закрыв свои очи,
Думал я в тишине, в свете сладостной ночи,
Как бы лучше расставить потайную сеть.
Наилучший улов мне хотелось иметь.
Бросив тело свое, этой ночью бессонной
Я пошел по долинам души вознесенной.
То мне, полная тайны, мерцала скрижаль,
То к страницам былым уносился я вдаль.
И огонь снизошел и потек моим садом,
Обожжен был мой ум этим пламенным ядом.
И, полны опасений, взыскуя пути,
Мысли долго не знали, куда им идти.
И кружились они в неустанном кипенье,
И узрел новый сад я в своем сновиденье.
В том саду, не похожем на наши сады,
Собирая плоды, раздавал я плоды.
Но проснулся плоды раздававший всем встречным,
И пылал еще мозг его сном скоротечным.
Возгласить муэззину пришла череда:
«Он велик, сей живой, сей живущий всегда!»
И раздался мой стон в час вседневного бденья:
Я был полон пыланья ночного виденья.
Но лишь утро благое одело восток,
Ожил я, как рассветный живой ветерок.
И зажег я над сумраком реющий светоч.
Весь рассудок мой был — пламенеющий светоч.
Волховали, предавшись словесной игре,
Мой язык и душа, как Марут и Зухре.
Я промолвил себе: «Ты забыл свое дело,
А давно уже сердце творить захотело».
Новозданным и давним напевом согрет,
Летописцам ушедшим пошлю я привет.
Я смогу светлячка сделать светочем новым.
Взяв зерно, всех возрадовать древом плодовым.
Тот, кто вкусит мой плод, громко вымолвит: «Маг,
Это древо взрастивший, воистину благ»,—
Если он не из тех, кто, так вымолвив, следом
Ловко выкрадет скарб, припасенный соседом.
Ну так что же! Весь блеск в моих замкнут словах.
Всех торгующих жемчугом я шаханшах.
Я взрастил сладкий плод, для другого он — пища.
Он — крадущийся в дом, я — хозяин жилища.
Как поставить мне лавку на этом углу?
Каждый уличный вор что-то спрячет в полу.
Тут не сыщется лавки, к которой бы воры,
Чтоб ее обокрасть, не направили взоры.
Нет! Я — море! Не жаль мне сто капель отдать.
Сколько туч мне пошлют их опять и опять!
Хоть бы тысячу лун твоя длань засветила,
Быть им все же с печатью дневного светила.[348]
Гуляка нашел однажды золотую монету. Он слыхал поговорку «деньги — к деньгам» и, решив разбогатеть, бросил свою монету в груду золота в лавке менялы. Монета его, конечно, ничего не притянув, затерялась. Он рассердился, стал громко жаловаться, но меняла ему объяснил:
Эта притча, говорит Низами, предостережение тем, кто пытается приписывать себе его стихи.