Нужен горький напиток! Не жду я веселья.
Чтоб забыл я себя, дай мне горького зелья!
Низами! Не пора ль свою славу забыть?
Ветхий днями! Нельзя вечно юношей быть!
Свое сходство с бесстрашными львами умножим.
Размышлявший не будет с лисицею схожим.
Говорят, что лиса на далекой Руси
Очень холит свой мех, но у ловчих спроси,—
«Из-за меха и гибнет, — ответят со смехом,—
Мы лису обдерем и уйдем с ее мехом».
Все свою украшают циновку, а глядь,
Срок истек и с циновки приходится встать.
Если б тварь не стремилась к заботливой холе,
Не пришла бы она к ее горестной доле.
Ненадежен шатер семикрасочный[349] твой.
Даже зеркало мрачно, коль съедено ржой.
Ты не красная сера.[350] Рубин ли ты серый?
Чтоб тебя отыскать, будут найдены меры.
Чародействовать брось! Разве ты — чародей?
Лишь одни чародеи бегут от людей!
Ты, как все, — человек; человек же от века
Ищет связи с родною душой человека.
Если ты — ценный клад и быть с нами не рад,—
Знай: в земле не один укрывается клад.
Что нам в том, если запертый сад перед нами,
Чем он полон — колючками или плодами?
Юность канула, к жизни участье ушло.
«Мир, уйди!» — если юности счастье ушло.
Юность — это прекрасное! В чем же отрада,
Если нам позабыть все прекрасное надо?
Сад красив до поры, пока, свежестью пьян,
Пред веселым самшитом смеется тюльпан.
Если ж ветер ворвется холодной лавиной,
Если ворон влетит в этот сад соловьиный,
Обнажится ветвей обездоленных сеть,—
И узнает садовник, что значит скорбеть.
И погибнет рейхан, цветший здесь в преизбытке,
И забудут про ключ от садовой калитки.
Соловей! Смена дней всех страшнее угроз.
Пожелтели ланиты пылающих роз.
Был красив кипарис, да согнулся он вдвое,[351]
И садовник ушел, замечтав о покое.
Пять десятков годов миновало, и вот
Ты, который спешил, ты уж ныне не тот,
Низко лоб ты под ношей склонил невеселой.
Утомился верблюд на дороге тяжелой.
Утомилась рука, что тянулась к вину,
Ноги стынут, — едва ли я их разогну.
Синеватым становится старое тело.
Нет уж розовой розы. Лицо пожелтело.
Быстроходный скакун, — он плетется едва.
И о ложе мечтает моя голова.
Утомился мой конь, столь привычный к човгану;
Понукать его к скачке я больше не стану.
Не прельщает усталого винный подвал,
И меня уж раскаянья голос призвал.
Дождь седой камфоры пробежал над горою,[352]
И в бессилье земля облеклась камфорою.
Уж из мира душа моя просится вон,
Уж моя голова славит сладостный сон.
Не доходят до слуха красавиц упреки.
Скрылся кравчий, и пуст мой кувшин одинокий.
Ум от шуток бежит, слух — от песенных слов.
Нужно молвить: «Прости». Я в дорогу готов.
Не в чертог, — в скромный угол запрятаться мне бы!
Тянет руку ко мне ненасытное небо.
Взор свой радовать бабочкой люди непрочь,
Если светит свеча, озарившая ночь;
Но лишь только свечу уберешь ты из дома,
Страсть ночных мотыльков к ней не будет влекома.
В юных днях, когда ведал я пламенный жар,
Похвалялся я тем, что устал я и стар.
Засмеюсь ли теперь, если в сердце — печали,
Притворюсь ли юнцом, если веки устали?
Ведь блистает гнилушка, как светоч светла,
Лишь затем, что в саду беспросветная мгла.
Ведь блистает светляк и летает кичливо
Лишь затем, что во тьме быть блестящим не диво.
вернуться
349
вернуться
350
вернуться
351
вернуться
352