Если я уставал, если был я без сил,
У судьбы я спокойного крова просил.
И покой возвращал меня к жизни, — и снова
Я весельем сменял тишь спокойного крова.
А теперь, когда юности более нет
И не мне на востоке мерцает рассвет,
Преклонить бы мне голову! Бедное тело
Дело жизни оставить уже захотело.
Коль в венце щеголять хочет радостный гость,
Нужен мускус ему, не слоновая кость.[353]
До поры, пока звезды, ведущие сроки,
Не сотрут моих дней неприметные строки,
Я в заботе, что стала мне так не легка:
Сохранить свое имя хочу на века.
Я без устали в кости играю в помогу
Утомленному телу. Ведь скоро в дорогу.
Я умчусь через мост на гилянском коне,[354]
И вернуться в Гилян не захочется мне.
Много смертных помчалось по той же дороге!
Кто припомнит сидевших на этом пороге?
Путник, милый мне! Вспомни об этих словах.
Если ты посетить пожелаешь мой прах,
Всю непрочность гробниц ты увидишь, прохожий,
Рассыпается насыпь их тленных подножий.
Ветер прах мой развеет, по свету гоня,
И никто уж на свете не вспомнит меня.
Но, ладонь положив на могильный мой камень,
Ты души моей вспомни сияющий пламень.
Если слезы прольешь ты на прах мой, — в ответ
На тебя я пролью свой немеркнущий свет.
Ты пошлешь мне привет — я приветом отвечу.
Ты придешь — и с высот опущусь я навстречу.
И о чем ни была бы молитва твоя,—
Небо примет ее. Это ведаю я.
Ты живешь. Связи с жизнью и я не нарушу.
Ты мой прах посетишь — посещу твою душу.
Не считай, что я сир, что безлюдьем томим.
Я ведь вижу тебя, хоть тобою незрим.
За беседою помни ушедших навеки.
Не забудь о друзьях, чьи не вскинутся веки.
Если будешь ты здесь, чашу в руки возьми
И приди к тому месту, где спит Низами.
Хызр! Иль думаешь ты — светоч нашего края,—
Что прошу я вина, жаждой пьющих сгорая?
От вина я благого сгоранья желал.
Украшать я сгораньем собранья желал.
Кравчий — божий гонец, чаша — чаша забвенья,
А вино огневое — вино вдохновенья.
Знай: другого вина не пригубил я, нет!
Я всегда выполнял этот божий завет.
Коль забыл я хоть раз о велении строгом,
Будь запретно мне то, что дозволено богом!
