Вкруг него встать стеною, — не то что вчера.
Был он словно булат, был он словно гора.
Огласился простор несмолкаемым криком.
Небеса возвестили о гневе великом.
Зарычала труба, как встревоженный лев,
Смелый змей заплясал. И заплакал напев
Исступленно вопящего тюркского ная,
Все сердца страшной дрожью дрожать заставляя.
На слонах так взгремели литавры, что в Нил
Не один, ужаснувшись, нырнул крокодил.
Так завыла труба, что у лучников многих
На бегу подкосились от ужаса ноги.
Гром такой от пустых барабанов пошел,
Что качнулись все горы, зазыблился дол.
Копья были в жару, — и, как будто в недуге,
Чтобы воздух глотнуть, пробивали кольчуги.
Ливень стрел стал неистов, и стал он таков,
Что про дождь свой забыла гряда облаков.
Ртуть мечей засверкала в клубящейся мути,
Разбегались бойцы с торопливостью ртути.
Столько копий булатных вонзилось в тела,
Что в горах за скалою дрожала скала.
Так, врубаясь, мечи скрежетали от злости,
Что рассыпались гор загремевшие кости.
Столько стрел в колесо небосвода вошло,
Что оно быть поспешным никак не могло.
Так стремились к устам остроклювые дроты,
Что устам и дышать уж не стало охоты.
Стали копья шипами запретных оград,
А щиты — словно полный тюльпанами сад.
Всех настиг Судный день, страшный День воскресенья!
И не стало исхода, не стало спасенья,
Столько всадники яростных бросили стрел,
Что бросали колчан: он уже опустел.
И тела громоздились потомков Адама,
И работала смерть, и быстра и упряма.
О себе на побоище каждый радел.
Кто подумал о том, сколько брошенных тел!
Кто в одежде печали готовится к бою?
Только синий кафтан[376] под кольчугой иною.
Речь прекрасная, помню, была мне слышна,—
Кто-то мудрый сказал: «Смерть на людях красна».
Смерть убьет одного, а заплачет весь город,
Разорвет на себе он в отчаянье ворот,
А весь город умрет где-то там вдалеке,
И никто не заплачет в глубокой тоске.
Столько мертвых простерлось на горестном лоне,
Что пред страшной преградою пятились кони.
И на Тигре кровавом, — как желтый цветок,
Отраженного солнца качался челнок.
Но румийские копья в сраженье сверкали
Горячей, чем заката багряные дали.
Меч иранский, сражаясь, так жарко сверкал,
Что согрел сердцевину насупленных скал.
Так враги развернули меж грома и гула
Судный день на прекрасной равнине Мосула.
Рассыпа́лись отряды иранцев, и прах
Всю равнину покрыл. Был один шаханшах.
Позабыло о нем его войско. Упорно
Продолжалась борьба. В поле стало просторно.
Нелюбим был придворными Дарий, — и он
Их заботою не был в бою окружен.
И внезапно, мечами ударив с размаху,
Нанесли двое низких ранение шаху.
Наземь Дарий повергся — его не спасут,—
Над смятенной землей начался Страшный суд.
Сотрясая простор, пало дерево Кея.[377]
Тело, корчась, лежало, в крови багровея.
Тело мучилось в горе, в нежданной беде.
Светоч с ветром не в дружбе, — они во вражде.
Поспешили убийцы к царю Искендеру
И сказали: «Мы приняли должную меру.
Мы зажгли наше пламя, не хмурь свою бровь,
Для тебя мы властителя пролили кровь.
Лишь удар нанесли, — и прошло его время.
Он целует сейчас твое царское стремя.
На него погляди, больше нет в нем огня.
Омочи его кровью копыта коня.
Мы исполнили все, что тебе обещали,
Ты нам повода также не дай для печали:
вернуться
377