Может статься, твой вздох не терзал бы меня.
И такого не знал бы я страшного дня…
Я клянусь! Я творцу открывал свою душу,
Я сказал, что я смерть на тебя не обрушу.
Но ведь камень внезапный упал на стекло.
Нет ключа от спасенья. Несчастье пришло.
Ведь остался из отпрысков Исфендиара
Ты один! О, когда бы, мгновенна и яра,
Смерть меня сокрушила и я бы притих
С побледневшим челом на коленах твоих!
Но напрасны моления! Ранее срока
Мы не вымолим смерти у грозного Рока.
Каждый волос главы наклоненной твоей
Сотен тысяч венцов мне милей и ценней.
Если б снадобье было от гибельной раны,
Я, узнавши о нем, все объехал бы страны.
Да исчезнут все царства! Да меркнет их свет,
Если Дария больше над царствами нет!
В кровь себя истерзай над престолом, который
Опустел, над венцом, что не радует взоры!
Да исчезнет навек смертоносный цветник!
Весь в шипах садовод, — он в крови, он поник!
Грозен мир, им повержен безжалостно Дарий:
Подавая нам дар, яд скрывает он в даре.
Нету силы помочь кипарису, и плач
Я вздымаю. Заплачь, мое сердце, заплачь!
В чем желанье твое? Подними ко мне вежды.
Что пугает тебя? Что дарует надежды?
Прикажи мне, что хочешь: обет я даю,
Что с покорностью выполню волю твою».
Слышал стон этот сладостный тот, кто навеки
Уходил, и просительно поднял он веки
И промолвил: «О ты, чей так сладок удел,
О преемник благой моих царственных дел,
Что отвечу? Ведь я уже в мире угрюмом,
Я безвольнее розы, несомой самумом.
Ждал от мира шербета со льдом, — он в ответ
Мне на тающем льду написал про шербет.[379]
От бесславья горит моя грудь, и в покрове
Я простерт, но покров мой — из пурпурной крови:
И у молний, укрытых обильным дождем,
Иссыхают уста и пылают огнем.
Ведь сосуд наш из глины. Сломался, — жалеем,
Но ни воском его не починим, ни клеем.
Все бесчинствует мир, он еще не притих.
Он приносит одних и уносит других.
Он опасен живущим своею игрою,
Но и спасшихся прах он тревожит порою.
Видишь день мой последний… вглядись. Впереди
День такой же ты встретишь. Ты правду блюди;
Если будешь ей верен, в печалей пучину
Не падешь, ты отраднее встретишь кончину.
Я подобен Бахману: сдавил его змей
Так, что он и не вскрикнул пред смертью своей.
Я — ничто перед силою Исфендиара,
А постигла его столь же лютая кара.
Все в роду моем были убиты. О чем
Горевать! Утвержден я в наследстве мечом.
Царствуй радостно. Горькой покорствуя доле,
Я не думаю больше о царском престоле.
Но желаешь ты ведать, чего б я хотел,
Если плач надо мной мне пошлется в удел?
Три имею желанья. Простер свою длань я
К Миродержцу. Ты выполни эти желанья.
За невинную кровь — вот желанье одно —
Быть возмездью вели. Да свершится оно!
Сев на кейский престол — вот желанье второе,—
Милосердье яви в государственном строе.
Семя гнева из царской исторгнув груди,
Наше семя, восцарствовав, ты пощади.
Слушай третье: будь хладным и сдержанным с теми,
Что мой тешили взор в моем царском гареме.
Есть прекрасная дочь у меня, Роушенек,[380]
Мной взращенная нежно для счастья и нег,
Ты своим осчастливь ее царственным ложем:
Мы услады пиров нежноликими множим.
В ее имени светлом — сиянья печать;
Надо Солнцу со Светом себя сочетать».
вернуться
379
вернуться
380