Внял словам Искендер. Все сказал говоривший.
Встал внимавший, навек засыпал говоривший.
Мрак покрыл небосвод, покоривший Багдад,
Скрывший царский дворец и весь царственный сад,
Сбивший плод с древа Кеев и сшивший для дара
Синий саван — огромнее Исфендиара.
День отвел от земли свой приветливый взгляд.
Стал невидим рубин, появился агат,—
И всю ночь Искендер сокрушался, взирая
На того, кто был славен от края до края.
Он взирал на царя, но рыдал о себе.
Так же выпьет он яд: шел он к той же судьбе.
И рассвет на коне своем пегом встревожил
Все вокруг, и коня разнуздал и стреножил.
Приказал Искендер, чтоб обряжен был шах,
Чтобы прах опустили в родной ему прах,
И под каменным сводом к его новоселью
Чтоб воздвигли дворец с золотой колыбелью.
И когда сей чертог был усопшему дан,
Мир забыл, кто виновник бесчисленных ран.
Обладателей тел: почитают, покуда
В их телах: есть душа, что чудеснее чуда.
На когда их тела покидает душа,
Все отводят свой взор, удалиться спеша.
Если светоч погас, безразлично для ока —
На земле он стоял, иль висел он высоко.
По земле ты бродил иль витал в небесах,
Если сам ты из праха, сойдешь ты во прах.
Много рыб, что расстались с волнами родными,
Поедаются вмиг муравьями земными.
Вот обычай земли! На поспешном пути
Все идут, чтоб идти и куда-то уйти.
Одному в должный срок он стоянку укажет,
А другому «вставай» раньше времени скажет.
Ты под синим ковром, кратким счастьем горя,
Не ликуй, хоть весь мир — яркий блеск янтаря.
Как янтарь, станет желтым лицо, и пустыней
Станет мир, — и пойдешь за одеждою синей.
Если в львином урочище бродит олень,
Его срок предуказан, мелькнет его день.
Словно птица, сбирайся в отлет свой отрадный,
Не пленяйся вином в этой пристани смрадной.
Жги, как молния, мир! Не жалей ничего!
Мир избавь от себя! А себя от него!
Мотылек — легкокрыл, саламандра — хромая,
Все ж их манит огонь, чтобы сжечь, обнимая.
Будь владыки слугой иль владыкою будь,—
Это горесть в пути или горести путь.
Вечный кружится прах, и, охвачены страхом,
Мы не знаем, что скрыто крутящимся прахом.
Это старый кошель, полный складок, и он
Затаил свои клады; не слышен их звон.
Только новый кошель будет звонок, а влага
Зашипит, если с влагой впервые баклага.
Кто б узнать в этой «Башне молчанья»[381] сумел
Всю былую чреду злых и праведных дел?
Сколько мудрых томил в своих тленных пределах
Этот мир? Умертвил столько воинов смелых!
Свод небесный — двухцветен. Кляня и любя,
Он двойною каймою коснулся тебя:
То ты ангелом станешь, всем людям на диво,
То тебя он придавит, как злобного дива.
Он, что хлеба тебе дать под вечер не смог,
Утром в небо поднимет свой круглый пирог.
Для чего в звездной мельнице, нам на потребу
Давшей это ничто, — быть признательным небу?
Ключ живой обретя, пост воспримешь легко.
Будь как Хызр. Что нам финики и молоко!
Уходи от того, в ком есть сходство со зверем,—
Люди — дивы, а дивам души мы не вверим.
Мчатся в страхе онагры, — их короток век:
Человечность свою позабыл человек.
От людей и олень, перепуган без меры,
Мчится в горы, на скалы, в глухие пещеры.
В темной роще, листву с легким шумом задев,
Вероломства людей опасается лев.
Благородства расколот сверкающий камень!
Человек! Человечности где в тебе пламень?
вернуться
381