От владык, чьи иссякли уже времена,
Оставалась на свете она лишь одна.
«Не скажу я, о царь, что жемчужину рая
Я вручаю супругу, чья слава без края,
Нет, прими сироту, чей погублен отец.
Сироту, чьей страны разломился венец,
Искендеру вручаю. Ты ведаешь это,
И грядущее мглой для тебя не одето».
И венцом осененную Роушенек
Принял царь Искендер в свое сердце навек.
Перед станом самшита предстала лилея,
На царевом лугу горделиво белея.
Прелесть алого рта все ж была не строга,
И лобзаньями царь стал скупать жемчуга.
Он увидел пери́, встав с которою рядом
Все пери́ не могли бы приманивать взглядом.
Чей был рот ароматней и сладостней — чей?
Лучший сахар был раб ее сладких речей.
То был взор ее быстрым, лукавым, нескромным,
То, врачуя больного, сам делался томным.
Прядь волос завивалась, черна и густа,
Что-то родинке близкой шептали уста.
То она, подчиненная лишь своеволью,
На сердца воздыхателей сыпала солью,
То улыбкой и легким движением вежд
Порождала в их душах мерцанье надежд.
Розы розовый лик посрамил бы и розу.
Горьких розовых слез нес он страстным угрозу.
Тень кудрей ниспадала на сладостный лик,
Что источником света пред взором возник.
Эту тень и источник увидев, привалом
Искендер усладился таким небывалым.
И взглянул на нее оком верности он.
Сердце милой, обняв ее, взял он в полон.
Он прижал к себе ту, что похитила сердце
И, желанная сердцу, насытила сердце.
Стал светлей он от Светлой, и словно весь край
И дворец обратились в сияющий рай.
Называл он царицу владычицей света;
И в почете сияла прелестница эта,
Потому что была неизменно она
Терпелива, стыдлива, нежна и умна.
Ключ от множества стран дал он Светлой в подарок.
Стал престол ее царства возвышен и ярок.
Он ни часа не мог провести без того,
Чтоб не видеть лица божества своего.
Отдыхая в стране благодатнее рая,
На посланницу рая взирал он, сгорая.
И когда предрассветный скрывался туман
И над черным Хабешем смеялся Хотан,
Целый мир наполнялся бурленьем баклаги,
«Пей!» — кричали ковши, пьяной полные влаги.
И, склоняя свой клюв, в утро новое вновь
Лил по чашам кувшин темно-красную кровь.
И от чангов рокочущих царского пира
Пламенели ланиты подлунного мира.
Царь семи областей[396] в кушаке, что являл
Семь каменьев цветных, небеса заставлял
Пред собою склониться почтительно долу,—
Так сиял он, склонясь к золотому престолу.
Столько пышности ввел в это празднество он,
Что казалось пирующим: все это — сон.
Все искусники были на пиршестве, дабы
Проявлять мастерство, и звенели рубабы
В ловких пальцах. Под звучные песни певца
Стройных кравчих проворность пленяла сердца,
И напевы струились, и струны журчали,
И журчаньем куда-то мечтателей мчали.
И рука Искендера была не пуста,
Вновь сокровищниц полных раскрыл он врата.
И шуршащих жемчужин за грудою груду
Раздавал он войскам и разбрасывал всюду.
И весь мир он одел и в рубин и в лучи
Багряницы своей и блестящей парчи.
Словно солнцем он был, щедрый пламень являя,
И сияньем своим целый мир наделяя.
Словно солнцем он был, раздающим свой свет,—
Свет бессмертный, которому убыли нет.
Быть скупым не пристало царю всего света.
Беспредельная щедрость — великих примета.