Лишь каменья в сосудах блестят предо мной.
Не съедобны они. Дай мне пищи иной.
Эта снедь, о царица, была б нелегка мне,
Не мечтает голодное чрево о камне.
На желанье вкушать — должной снедью ответь,
И тогда я любую отведаю снедь».
Рассмеялась Луна и сказала проворно:
«Если в рот не берешь драгоценные зерна,
То зачем ради благ, что тебе не нужны,
Ты всечасно желаешь ненужной войны?
Что взыскуешь? Зачем столько видишь красы ты
В том, чем люди вовеки не могут быть сыты?
Если лал не съедобен, скажи, почему
Мы, как жалкие скряги, стремимся к нему?
Жить — ведь это препятствий отваливать камень.
Так зачем же на камни наваливать камень?
Кто каменья сбирал, тот изгрызть их не мог,
Их оставил, уйдя, словно камни дорог.
Лалы брось, если к ним не пылаешь пристрастьем,
Этот щебень в свой срок оглядишь с безучастьем».
Царь упрекам внимал; он прислушался к ним,
И, не тронув того, что сверкало пред ним,
Царь сказал Нушабе: «О всевластных царица!
Пусть над миром сиянье твое разгорится!
Ты — права. Выйдет срок — в этом спора ведь нет,—
Станет камню простому сродни самоцвет.
Все ж полней, о жена, я б уверился в этом,
Если б также и ты не влеклась к самоцветам.
Коль в уборе моем и блестит самоцвет,
То ведь с царским венцом вечно слит самоцвет.
У тебя ж — на столе самоцветов мерцанья.
Так направь на себя все свои порицанья.
Накопив самоцветы для чаш и стола,
Почему ты со мною столь строгой была?
О владельце каменьев худого ты мненья.
Почему же весь дом твой покрыли каменья?
Все ж разумной женою ты кажешься мне
И твои поученья уместны вполне.
Да пребудешь ты вечно угодною богу,—
Ты, что даже мужам указу ешь дорогу!
О жена! От себя твое золото я
Отставляю. И в этом заслуга твоя»,
И, счастливая этой великой хвалою,
Совершивши поклон, до земли головою
Преклонясь, повелела служанкам своим
С угощеньем подносы поставить пред ним,
И, поспешно испробовав яства, сияя,
Их царю предложила, и, не уставая,
Хлопотала, пока Искендер не устал
От еды и в дорогу готовиться стал.
Взяли клятву с царя, что не станет угрюма
Золотая Борца от нашествия Рума.
Дав охранную грамоту, сел он в седло,
Поскакал: на душе у царя отлегло.
Понял он: от лукавой игры небосвода
Оградил его бог. Сколь отрадна свобода!
И, уйдя от всего, чем он был устрашен,
Благодарность вознес вседержителю он.
* * *
Шар игральный у дня ночь взяла[409], но при этом
Разодела весь мир лунным, сладостным светом.
Хоть пропал золотой полыхающий шар,
Но серебряных шариков реял пожар.
Вспомнил благостный сон о царе Искендере
И закрыл ему веки — души его двери.
Отдыхал Властелин до мгновений, когда
Мгла исчезла: сиянью настала чреда.
Поднял голову царь, чтоб за радостным пиром
Встретить утро, что, ярко вставая над миром,
Апельсином сразило рассвет. Пропылал
Он, покрывшийся кровью, как пламенный лал.
И когда было небо в сверканиях лала,
Нушабе к Повелителю путь свой держала.
И была под счастливой звездою она,
Как плывущая ввысь золотая луна.
За конем луноликой, сверканьем играя,
Шли рабыни, как вестницы светлого рая;
Сто Нахид помрачнели б, наверно, пред ней,
Ста Нахид ее пальчик единый ценней.
И предстал царский стан перед взором царицы,—
Там нет счета шатрам, там коней вереницы,
вернуться
409