Там от золота стягов, от шелка знамен
Прах фиалковым стал, розов стал небосклон.
Между сотен шатров, с их парчовым узором,
Путь к царю не могла разыскать она взором,
Но, людей расспросив, прибыла ко двору —
К подпиравшему небо цареву шатру.
Золотые подпоры, из шелка канаты
И гвоздей серебро… Краше румской палаты
Для приемов шатер. И приема жена
Попросила, и спешилась эта Луна.
И позволили ей преклонения дани
Принести и пройти под шатровые ткани.
И узрела она: со склоненным лицом
Венценосцы стоят под единым венцом.
Перед тем, кого чтили все жители мира,
Пояс к поясу встали властители мира.
И одежд их сверкающих яркий багрец
Был опасен для глаз и для робких сердец.
И стенной они росписью, чудилось, были.
О движенье, о слове они позабыли.
Охватил тут невесту-затворницу страх:
В замке труднодоступном находится шах.
Преклонясь, Нушабе начала восхваленье.
Всех могучих она привела в умиленье.
Повелел государь — и сверкающий трон
Принесли. Был из чистого золота он.
Царь Луну усадил на возвышенном месте,
Ниже — тех, кто сопутствовал этой невесте.
Он прибывшей хороший прием оказал;
Что приезд ее благ, Нушабе он сказал.
Успокоилось сердце жены, и Властитель
Приказал, чтоб явился пиров управитель
И чтоб стольник скорей угощенья принес
И пустил вкруговую обильный поднос.
Но сперва, словно взят из источников рая,
Заструился «джуляб», духом розы играя.
Столь усладный напиток не только Хосров —
И Ширин не имела для званых пиров!
А затем белотканые скатерти стлали,
И поплыл запах амбры в небесные дали.
Блага все, что давало богатство земли,
В тяжких грудах поспешно на стол принесли:
Из муки серебристой, просеянной дважды,
Были поданы… луны — подумал бы каждый.
Словно свертки шелков, — для услады царей! —
Засияли хлеба, жаркий труд пекарей.
На подносах из золота груду и груду
Хлеба — сотни сортов! — расставляли повсюду.
Лишь лепешки одной[410] не нашлось на столе —
Той, что в небе, пылая, светила земле.
Все, поев, как положено, сладостной влаги
Пожелали. И жбаны раскрылись и фляги.
До полудня за чашами время прошло,
И, когда пламень дружбы вино разожгло,
Опьянения радость разгладила брови
Тем, кто к пиршествам жаркой исполнен любови.
И за струнной игрой до вечерней зари
Провели с Нушабе свое время пери́.
И когда в черный цвет свод оделся высокий
И к подушкам прильнуть так хотели бы щеки,
Молвил царь луноликим, словам их в ответ:
«Уезжать вам сегодня не следует, нет.
Я хочу, чтобы завтра возникло от Рыбы
До Луны пированье, чтоб все мы могли бы,
Как нам Кеи велели и сам Феридун,—
Усладиться вином и звучанием струн.
Может статься, в огне, наполняющем чаши,
Испекутся дела несвершенные наши.
Позабудем о всем, чем нас мир покарал,
Исцелит наши души столетний коралл[411].
Пусть ланит наших станут прекрасными розы:
Раскрасневшись, становятся страстными розы.
Коль мы прах напоим ценной амброй вина,—
Для мытья головы станет глина годна».
Что же! Радость пери́, преклоненных пред шахом,
Одержала победу над девичьим страхом.
И была Нушабе на царевом пиру
Так светла, как Зухре в небесах поутру.
Властной амброй дыша, глубока, чернокрыла
Стала ночь и мешочек свой мускусный вскрыла,
вернуться
410