О наступлении ночи и познании сердца[75]
75
76
77
78
80
81
Я творю — Низами, — и своих я волшебств не нарушу.
Чародейством своим в песнопевца влагаю я душу.
Солнце бросило щит, и щитом черной тени земля
Пала на́ воду неба, прохладу ночную суля.
Сердце мира стеснилось. Светило так тяжко дышало.
Ниспаданье щита все вокруг с желтым цветом смешало.
И спеша войско солнца — его золотые лучи —
Над его головою свои обнажило мечи.
Если падает бык, хоть он был ожерельем украшен,
Все клинки обнажают. Ведь он уже больше не страшен.[76]
Месяц — нежный младенец — за ночь ухватился, а та
Погремушку мерцаний пред ним подняла неспроста:
Ей самой был тревожен сгустившийся мрак, и для мира
Не жалела она серебро своего эликсира.
И дыханьем Исы стал простор благовонный, земной;
Светлой влагой он залил пылание страсти ночной.
И смягчились настоем страдания мира больного,
И о сумраке страстном он больше не молвил ни слова.
Сколько крови он пролил! О, сколько ее он хранил!
Он простерся на ложе, и стал он чернее чернил.
И сказала судьба, все окинувши взором проворным:
«Мир с неверными схож, потому-то и сделался черным!»[77]
И мгновение каждое эта ночная пора
Лицедейство творила, и кукол мелькала игра.
И луна то белела, то в розах подобилась чуду,
И Зухры яркий бубен дирхемы разбрасывал всюду.
* * *
Я в полуночной мгле, что была распростерта кругом,
Был в саду соловьем. Но мечтал я о саде другом.
С кровью сердца сливал я звучание каждого слова;
Жар души раздувал я под сенью полночного крова.
И, прислушавшись к слову, свою я оценивал речь,
И смогли мои мысли меня к этой книге привлечь.
И услышал я голос: «Ты с мыслями спорить не смеешь,
То возьми ты взаймы, что отдать ты бесспорно сумеешь.
Почему на огонь льешь ты воду приманчивых дней,
И запасный твой конь — буйный ветер мгновенных страстей?
Буйный прах позабудь, будто в мире узнал он кончину.
Но огонь ты отдай огневому, благому рубину.[78]
Быстрых стрел не мечи, ведь сужденье разумное — цель.
Плеть свою придержи. Неужель бить себя, неужель?
Но настала пора. Оставаться нельзя неправдивым.
К двери солнца приди водоносом с живительным дивом.
Пусть твой синий кувшин[79] наши взоры утешит сполна;
Пусть он повесть хранит, и да будет отрадна она!
От пяти своих чувств, от злодеев своих убегая,
Путь у сердца узнай; иль не знать ему нужного края?»
Тем, чье чистое племя к девятому небу пришло,[80]
Гавриила пресветлого дивное веет крыло.
От обоих миров отвратить поспешивший поводья,
Встретив нищенство сердца, благие увидит угодья.
«Сердце — глина с водой». Если б истина в этом была,
Ты бы сердце такое у каждого встретил осла.
Дышит все, что живет, что овеяно солнечным светом.
Будь же сердцем горяч; бытие твое только лишь в этом.
Что есть уши и очи? Излишек природы они.
Слышат шорох завес, видят синие своды они.
Правды — ухо не слышит, как розы тугой сердцевина,
Очи разум смущают, они — заблуждений причина.
Что же розы с нарциссами чтишь ты в саду бытия?
Пусть каленым железом сжигает их воля твоя.
Словно зеркало — глаз: отразится в нем каждый ничтожный.
Он лишь в юности тешится мира отрадою ложной.
Знай: природа, что миру твой сватает разум, — должна
Сорок лет ожидать.[81] Денег раньше не сыщет она.
Все же за сорок лет, чтобы стать пред желанным порогом,
Много денег она разбросает по многим дорогам.
вернуться
вернуться
вернуться
вернуться
вернуться
вернуться