Искендер прибывает в кыпчакскую степь
422
424
425
Дай мне, кравчий, напитка того благодать,
Без которого в мире нельзя пребывать.
В нем сияние сердца дневного светила.
В нем и влаги прохлада, и пламени сила.
* * *
Есть две бабочки[422] в мире волшебном: одна
Лучезарно бела, а другая черна.
Их нельзя уловить в их поспешном круженье:
Не хотят они быть у людей в услуженье.
Но коль внес ты свой светоч в укромный мой дом,
Уловлю уловляемых долгим трудом.
* * *
Разостлавший ковер[423] многоцветного сада,
Свет зажег от светила, и льется услада.
Тот, кого породил славный царь Филикус,
Услыхав от абхазца, как пламенен рус,
Размышлял о сраженьях, вперив свои очи
В многозвездную мглу опустившейся ночи.
Все обдумывал он своих действий пути,
Чтоб исполнить обет и к победе прийти.
И когда рдяный конь отбежал от Шебдиза
И сверкнул, и ночная растаяла риза,—
Царь оставил Джейхун, свой покой отстраня,
Чтобы в степи Хорезма направить коня.
За спиной его — море: несчетные брони.
А пустыни пути — у него на ладони.
Степь Хорезма пройдя, он Джейхун перешел,
И пред ним вавилонский раскинулся дол.
Царь на русов спешил и в своих переходах
Ни на суше покоя не знал, ни на водах.
Не смыкал он очей, и, огнем обуян,
Пересек он широкие степи славян.
Там кыпчакских племен он увидел немало,[424]
Там лицо милых жен серебром заблистало.
Были пламенны жены и были нежны,
Были образом солнца, подобьем луны.
Узкоглазые куколки сладостным ликом
И для ангелов были б соблазном великим.
Что мужья им и братья! Вся прелесть их лиц
Без покрова — доступность открытых страниц.
И безбрачное войско душой изнывало,
Видя нежных, не знавших, что есть покрывало.
И вскипел в юных душах мучительный жар,
И объял всех бойцов нетерпенья пожар,
Все ж пред шахом, что не был на прелести падким,
Не бросались они к этим куколкам сладким,
Царь, узрев, что кыпчачки не чтут покрывал,
Счел обычай такой не достойным похвал:[425]
«Серебро этих лиц, — он подумал однажды, —
Что родник, а войска изнывают от жажды».
Все понятно царю: жены — влаги свежей,
И обычная жажда в душе у мужей.
Целый день посвятил он заботе об этом:
Всех кыпчакских вельмож он призвал, и, с приветом
Выйдя к ним, оказал им хороший прием,
И, возвыся их всех в снисхожденье своем,
Тайно молвил старейшинам: «Женам пристало,
Чтобы в тайне держало их лик покрывало,
Та жена, что чужому являет себя,
Чести мужа не чтит, свою честь погубя,
Будь из камня она, из железа, но все же
Это — женщина. Будьте, старейшины, строже!»
Но, услышав царя, эти стражи степей,—
Тех степей, где порою не сыщешь путей,
Отклонили его повеленье, считая,
Что пристоен обычай их вольного края.
«Мы, — сказали они, — внемля воле судьбы,—
У тебя в услуженье. Мы только рабы,
Но лицо прикрывать не показано женам
Ни обычаем нашим, ни нашим законом.
Пусть у вас есть покров для сокрытия лиц,
Мы глаза прикрываем покровом ресниц.
Коль взирать на лицо ты считаешь позором,
Обвинение шли не ланитам, а взорам.
Но прости — нам язык незатейливый дан,—
Для чего ты глядишь на лицо и на стан?
Есть у наших невест неплохая защита:
Почивальня чужая для скромниц закрыта.
вернуться
вернуться
вернуться