Ярко-красным ручьем, в завершенье полетов,
Омывали врагов наконечники дротов.
Заревели литавры, как ярые львы;
Их тревога врывалась в предел синевы.
Растекались ручьи, забурлившие ало.
Сотни новых лесов острых стрел возникало,—
Стрел, родящих пунцовые розы, и лал
На шипах каждой розы с угрозой пылал.
Все мечи свои шеи вздымали, как змеи,
Чтобы вражьи рассечь беспрепятственно шеи.
И раскрылись все поры качнувшихся гор,
И всем телом дрожал весь окрестный простор.
И от выкриков русов, от криков погони,
Заартачившись, дыбились румские кони.
Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует рус?
И Платон перед ним не Платон[429] — Филатус.
Но румийцы вздымали кичливое знамя
И мечами индийскими сеяли пламя.
Горло воздуха сжалось. Пред чудом стою:
Целый мир задыхался в ужасном бою.
Где бегущий от боя поставил бы ноги?
Даже стрелам свободной не стало дороги.
С края русов на бой, — знать, пришел его час,—
В лисьей шапке помчался могучий буртас.
Всем казалось: гора поскакала на вихре.
Чародейство! Гора восседала на вихре!
Вызывал он бойцов, горячил скакуна,
Похвалялся: «Буртасам защита дана:
В недубленых спокойно им дышится шкурах.
Я буртасовством славен, и мыслей понурых
Нет во мне. В моих помыслах буря и гром.
Я — дракон. Я в сраженья отвагой влеком.
С леопардами бился я в скалах нагорных,
Крокодилов у рек рвал я в схватках упорных.
Словно лев, я бросаю врагов своих ниц,
Не привык я к уловкам лукавых лисиц.
Длань могуча моя и на схватку готова,
Вырвать бок я могу у онагра живого.
Только свежая кровь мне годна для питья,
Недубленая кожа — одежда моя.
Справлюсь этим копьем я с кольчугой любою.
Молвил правду. Вот бой! Приступайте же к бою!
И китайцы и румцы спешите ко мне:
Больше воска в свече — больше силы в огне.
«Ты того покарай, — обращался я к богу,—
Кто бы вздумал в бою мне прийти на помогу!»
Грозный вызов услышав, бронею горя,
Копьеносец помчался от войска царя,
Но хоть, может быть, не было яростней схваток,—
Поединок двух смелых был мо́лнийно краток;
Размахнулся мечом разъяренный буртас,—
И румиец с копьем своей жизни не спас.
Новый царский боец познакомился с прахом,
Ибо счастье владело буртаса размахом.
И сноситель голов, сам царевич Хинди,
У которого ярость вскипела в груди,
Вскинул меч свой индийский и, блещущий шелком,
Вмиг сцепился, как лев, с разъярившимся волком.
Долго в схватке никто стать счастливым не мог,
Долго счастье ничье сбито не было с ног.
Но Хинди, сжав со злостью меча рукоятку
И всей силой стремясь кончить жаркую схватку,
Так мечом засверкал, что с буртасовых плеч
Наземь голову сбросил сверкающий меч.
Новый выступил рус, не похожий на труса,
Со щитом — принадлежностью каждого руса.
И кричал, похваляясь, неистовый лев,
Что покинет он бой, всех врагов одолев.
Но Хинди размахнулся в чудовищном гневе:
Час победы настал — вновь один был царевич:
Новый рус на врага в быстрый бросился путь,
Но на землю упал, не успевши моргнуть.
Многих сбил до полудня слуга Искендера,
Так порою газелей сбивает пантера.
Горло русов сдавил своим жаром Хинди.
Нет, из русов на бой не спешил ни один!
И Хинди в румский стан поскакал, успокоясь,
Жаркой кровью и потом покрытый по пояс.
Обласкал его царь и для царских палат
Подобающий рейцу вручил он халат.
вернуться
429