С мольбою старцы шли. Смотря смиренно вниз,
Подобно пленнику, за ними шел Парвиз.
Лишь к трону подошли, — не умеряя стона,
В прах, грешник горестный, царевич пал у трона.
«Так много горести, о шах, мне не снести!
Великим будь — вину ничтожному прости.
Юсуфа не считай ты виноватым волком.[127]
Он грешен, но он юн, он свет не понял толком.
Ведь рот мой в молоке, и все мне в мире вновь.
Что ж мощный лев испить мою желает кровь?
Пощады! Я — дитя! Сразит меня кручина,
Не в силах вынести Я гнева властелина!
Коль провинился я — вот шея, вот мой меч.
Тебе — разить, а мне — сраженным наземь лечь.
Я всякий гнет снесу на перепутьях жизни,
Лишь только б царственной не внять мне укоризне».
Так молвил чистый Перл и начал вновь стенать.
И голову свою склонил к земле опять.
Покорность мудрая толпу людей сразила,
И вновь раздался плач — его взрастала сила, —
И вопли понеслись, как шум листвы в ветрах,
И жало жалости почуял шаханшах.
Он видит: сын его, хоть молод он и нежен,
Уж постигает путь, что в мире неизбежен.
Он, для кого судьба не хочет вовсе зла,
Сам хочет одного — чтоб скорбь отца прошла.
Подумай: как с тобой поступит сын, — он то же
Увидит от того, кто всех ему дороже.
Для сына ты не будь истоком зла и мук,
Преемником ему ведь твой же будет внук.
И на сыновний лик склонился взор Ормуза.
Он понял: сын ему — целенье, не обуза.
Он благороден, мудр, и как не разгадать,
Что божия на нем почила благодать.
Целуя сына в лоб, обвив его руками,
Ормуз повелевать велит ему войсками.
Когда, сойдя с крыльца, на двор ступил Хосров,
Мир засиял опять: с него упал покров.
Гадал Хосровов лик — он был для взоров пиром, —
Дано ли в будущем сиять ему над миром?
Хосров видит во сне своего деда Ануширвана
Лишь кудри полночи разлили аромат,
Свет утонул во тьме и свет был тьмой объят,
И, ткани мглы развив, блеснул в выси кудесник,[128]
Не чародей дневной, а страстных игр предвестник, —
Вошел во храм Хосров, и там, склонивши стан,
Он на ступени сел, еще шепча: «Яздан».
Вчера из чаши сна не отпил он нимало,
И дрема сладкая на юношу напала.
И деда своего увидел он во сне.
Дед молвил: «Юный свет! Весь мир в твоем огне.
Ты четырех рабов утратил ненароком.
Четыре радости тебе пошлются роком.
За то, что ты вкусил столь горький виноград,[129]
Но горестным не стал и не померк твой взгляд,
Красавицу, о внук, обнимешь ты. Едва ли
Такую красоту созвездья создавали.
Затем: за то, что ног лишен твой лучший конь,
Но все ж тебя не жжет неистовый огонь,
Шебдиза обретешь. Его летучи ноги.
Следы его подков не врежутся в дороги.
А третья: твой отец дал бедному твой трон,
Но от несчастия в том счастью — не урон.
Утешен будешь ты сверкающим престолом.
Он деревом златым возвысится над долом.
Четвертое: за то, что, пылкий, не вспылил,
Хоть шах прогнал певца и струн тебя лишил,—
Барбеда ты найдешь; внимать ему услада,—
Припомнившим о нем сладка и чаша яда.
Утратив камешки — клад золотой найдешь,
Костяшки потеряв — ты перлов рой найдешь».
Стряхнул царевич тьму дремотного тумана
И встал, и вновь хвалой прославил он Яздана.
Он целый день молчал, был думой взор одет,
Он будто все внимал тому, что молвил дед.
И, мудрецов созвав, он рассказал им ночью
О том, что видел он как будто бы воочью.
вернуться
127
вернуться
129