156
157
159
160
161
К мускуснокудрым он, в спокойствии великом,
Пошел.[154] И вымолвил Хосров месяцеликим:
«Из замка скучного я на немного дней
Уеду: пострелять мне хочется зверей.
Желаю, чтобы дни вы весело встречали.
Играйте. Никакой не ведайте печали.
Когда ж прибудет та, чей дивен черный конь,
Осанка — что павлин, улыбка — что огонь,—
О луны! Вы ее приветствуйте, в оконце
Взгляните-ка! Она светлей, чем это солнце.
Ее примите вы и станьте с ней близки,
Чтоб знала радости, не ведала б тоски.
Когда ж взгрустнет она в Дворце моем Зеленом,
Прельщенная иным: лугов зеленым лоном,
Вы луг пленительный найдите и дворец
Постройте на лугу владычице сердец».
Уже душа ему пророчила о многом,
И, говоря, Хосров был вдохновляем богом.
Слова он вымолвил, как ветер, и — смотри! —
Пошел, как Сулейман со свитою пери.[155]
Он взвил коня, чтоб бил он менее дорогу.
Он покорил себе к Армении дорогу.
Чтоб только не узреть отеческих седин,
Два перехода он, летя, сливал в один.
Но обессилели его гулямов кони
Там, где луна свой лик увидела в затоне.[156]
Гулямам он сказал: «Тут сделаем привал,
Чтоб каждый скакуну тут корма задавал».
Хосров Парвиз один, без этой свиты верной,
Направился к ручью; рысцой он ехал мерной,
И луг он пересек, и вот его глаза
Увидели: блестит затона бирюза.
Орел на привязи, — и где восторгу мера? —
Не дивный ли фазан у чистых вод Ковсера?[157]
Конь тихо ел траву у золотых подков,
И тихо, чуть дыша, в тиши сказал Хосров:
«Когда б сей образ лун был мой, — о, что бы стало!
Когда бы сей скакун был мой, — о, что бы стало!»
Не знал он, что луну вот этот вороной
Примчит к нему, что с ней он слит судьбой одной.
Влюбленных множество приходит к нашей двери,
Но словно слепы мы: глядим, любви не веря.
И счастье хочет к нам в ворота завернуть,
Но не покличь его — оно забудет путь.
Провел царевич взор небрежно по просторам,
И вот луна в ручье его предстала взорам.
И он увидел сеть,[158] что рок ему постлал:
Чем дольше он взирал, тем больше он пылал.
Луну прекрасную его узрели взгляды.
И место ей не здесь, а в небе, где плеяды!
Нет, не луна она, а зеркало и ртуть.
Луны Нехшебской — стан.[159] Взглянуть! Еще взглянуть!
Не роза ль из воды возникла, полукроясь,
Лазурной пеленой окутана по пояс.
И миндаля цветком, отрадное суля,
Была вода. Ширин — орешком миндаля.
В воде сверкающей и роза станет краше.
Еще нежней Ширин — в прозрачной водной чаше.
На розу — на себя — она фиалки кос,
Их расплетая мглу, бросала в брызгах рос.
Но кудри вихрились: «Ты тронуть нас посмей-ка!
Ведь в каждом волоске есть мускусная змейка!»
Как будто их слова над ухом слышал шах:
«Ты — раб, мы — господа, пред нами чувствуй страх».
Она была что клад, а змеи, тайны клада
Храня,[160] шептали всем: «Касаться их не надо».
Нет, в руки их не брал, колдуя, чародей,
Сражали колдунов клубки опасных змей.
Наверно, выпал ключ из пальцев садовода,—
Гранаты двух грудей открыли дверцы входа.[161]
То сердце, что узрит их даже вдалеке,
Растрескается все — как бы гранат — в тоске,
И Солнце в этот день с дороги повернуло[162]
Затем, что на Луну и на воду взглянуло.
Парвиз, улицезрев сей блещущий хрусталь,
Стал солнцем, стал огнем, пылая несся вдаль.
Из глаз его — из туч — шел дождь. Он плакал, млея!
Ведь поднялась луна из знака Водолея.
вернуться
вернуться
вернуться
вернуться
вернуться