О хмель, что нам испить дают впервые чаши!
Что́ вин изведанных — пусть огневые — чаши!
При первой чаше мы восторг найдем в вине,
Испив последнюю, печаль найдем на дне.
И роза первая среди весенних станов
Благоуханнее десятка гюлистанов.
В жемчужнице зерну отрадно первым быть.
Что зерен перед ним последующих нить!
И мало ли плодов мы сладостных встречали,
И что же! Каждый плод нам сладостней вначале.
И вот напиток нег обжег влюбленным рот,
И отвели они поводья всех забот.
Спеша к безлюдному чертогу или лугу,
Как молоко к вину тянулись друг ко другу.
Так руку за добром протягивает вор,
Увидевши, что страж смежил беспечный взор.
И за врагом они одним следили глазом,
Другим они к цветам тянулись и к алмазам.
Лишь на мгновенье враг позабывал свой страх, —
Они лобзание хватали второпях.
Когда в руках Ширин вина не примечалось,
То птица райская к ее устам не мчалась.
Когда ж она была беспечной от вина,
То и на ней была любовная вина.
Так мощно он сжимал ее в объятье рьяном,
Что горностай ее в шелку скрывался рдяном.[190]
Так рот его впивал атлас ее щеки,
Что меж румяных роз возникли васильки.[191]
Тогда, из-за стыда пред синими следами,
И по небу луна шла синими садами,
Держа в час трезвости и в ночи пьяных гроз
Белила в скляночке, подобно розе[192] роз.
Весна. Ночь. Хосров и Ширин, окруженные придворными, пьют вино, слушают пение. Хосров велит подругам Ширин рассказывать притчи. Каждая рассказанная притча имеет один и тот же смысл: Хосров, наконец, обрел Ширин. Затем Ширин и Хосров говорят о своей любви.
Весной, в такую ночь, каких у нас немного,
Блеснул блаженства лик, судьбы пришла подмога.
В день обратила ночь высокая луна:
Ведь чашу подняла огромную она.
И в лунном пламени — о, света переливы! —
Вновь полилось вино под зыбкой сенью ивы.
И пересвисты птиц и крики: «Нушануш!»[193] —
И где разлуки грусть? Она ушла из душ.
Луна ручью в стихах передавала тайны;
Их ветер толковал — толмач необычайный.
Сад кипарисов-слуг сновал на берегах.
Весенняя пора кипела в их сердцах.
Один не кубок взял, а бубен. У другого
Сосуд с водой из роз. И вина льются снова,
И чаша не один свершила круг, — и сна
Сердца возжаждали от сладкого вина.
И, разрешения спросивши у Хосрова,
Все с пиршества ушли, с веселого, с царева.
И виночерпиям уж не хватало сил.
И дремный дух певцов покоя запросил.
Без соглядатаев укромный пир! Подобен
Он розе без шипов: он сладок и незлобен.
С пути терпения шах удалился; он
Уж загоняет дичь в желания загон.
Он кудри Сладостной своими сжал перстами,
Забывши о перстах, простершихся над нами.[194]
Ее целует он: «Я — в рабстве, ты — мой рок.
Я — птица. Дай зерна. Попал я в твой силок.
Ты прошлому скажи: быть не хочу с тобою.
Упьемся новым днем и новою судьбою.
Здесь только ты да я! Ну, оглянись, взгляни!
Чего страшиться нам? Ты видишь — мы одни.
Горит моя душа! Я жажду благостыни!
Ведь ты — моя судьба; будь ею ты и ныне!
Любовь — плодовый сад, родиться должен плод.
Во мне надежда есть, а в чем ее оплот?
Пускай воздвигнут мост из камня голубого,—
Коль мост непроходим, о нем не молвят слова.
Овечьей печени ждет пес у мясника,—
Да знает лишь свою[195]: в ней горькая тоска.
вернуться
…горностай ее в шелку скрывался рдяном. — Горностай — белоснежное тело Ширин, которое от жарких объятий покрывалось красными пятнами.
вернуться
…меж румяных роз возникли васильки — то есть на щеках, подобных лепесткам роз, появились голубые следы поцелуев.
вернуться
…луна шла… держа… белила в скляночке, подобно розе… — то есть Ширин, стыдясь следов поцелуев, подобно луне, стремилась спрятаться в темноте и вместо розы, которую обычно держат в руке красавицы, держала в руке белила, чтобы замазать эти следы.
вернуться
Нушануш! — возглас на пирах, означающий: «На здоровье! Да будет сладостно вино!».
вернуться
Забывши о перстах, простершихся над нами… — то есть, забыв о «руке судьбы».
вернуться
Овечьей печени ждет пес у мясника, — // Да знает лишь свою… — «Есть свою печень» — на фарси значит: страдать, тосковать. Собака жадно ждет подачки, но только зря мучается.