Поездка Хосрова в Исфахан за Шекер
Хосров приезжает в Исфахан и пирует там. Исподволь он узнает, где живет Шекер. Ночью, без свиты, с одним рабом он отправляется к ней в сад и пьет с ней вино. Шекер обманывает Хосрова — посылает на его ложе рабыню, очень похожую на нее, затем, наутро, беседует с этой рабыней, потом идет к нему сама. Она говорит Хосрову, что у него дурно пахнет изо рта, что она не может быть с ним и велит ему год есть чеснок и лилии — средство от этого порока. Черен год она принимает излечившегося Хосрова. Тот упрекает ее за распутство. Шекер отвечает, что она девственна. Она всегда подсылала захмелевшим гостям вместо себя рабыню.
Расспросы Хосрова о Шекер и его сватовство
Исфаханские вельможи удостоверяют Хосрову невинность Шекер. Хосров сочетается с ней браком и едет с ней в Медаин. Вскоре он пресыщен Шекер и вновь тоскует о Ширин. Следует тонкая игра слов: «Шекер» — значит «Сахар», «Ширин» — «Сладостная». Хосров пресыщен чистым сахаром, слишком грубым наслаждением, и стремится к духовной сладости. Следует внутренний диалог Хосрова, которого обуревают противоречивые чувства. Ему то хочется сближения с Ширин, то он решает дальше терпеть разлуку, то он жаждет снова оскорбить, даже прибить любимую. Свою тайну он никому не может доверить. Кончается глава рассуждением Низами о необходимости хранить тайны:
Про тайну каждую, все оглядев кругом,
Так с другом говори, как говоришь с врагом.
Таким образом, здесь снова повторяется один из мотивов «Сокровищницы тайн», характерный для суфийской поэзии.
Одиночество Ширин и ее стенания
Хосров отнимает у Ширин ее последнего утешителя — Шапура. Ширин одна. Ночь кажется ей бесконечной. Она призывает настуиление утра.
После тяжкой ночи наступает прекрасное утро. Таким утром нельзя удержать в душе молитву, она сама рвется к небу.
Ширин возносит хвалу Богу
Лишь утро в золото все в мире обратило,
Отвергла и Ширин сребристые белила.
Она терпением раскрыла птиц крыла;
Петух терпения пропел, что тьма ушла.
И в келейке к земле она склонилась ликом,
Припомнив в должный час о господе великом.
«Творец! И ночь мою преображая в день,
Меня, как целый мир, ты радостью одень.
Освободи, господь! Я сжата тесным горном,
Пусть я блесну, как лал, забыв о камне черном.
Всегда откликнуться молящим ты готов,
Услышь, о господи, и мой молящий зов.
Без меры стражду я! Нет сил моих! О боже!
Ты помогаешь всем — так помоги мне тоже!
Клянусь потоком слез всех брошенных сирот
И горем стариков, что в скорби сжали рот,
Клянусь покоем всех скитаться обреченных,
Клянусь покорностью в колодцы заключенных,[233]
Клянусь моленьями под сводами суда,
Клянусь я стоном злых, горящих от стыда,
Клянусь я истиной и тем стихом Корана,
Которым лечится души болящей рана,
Клянусь я верою, что праведным дана,
И тайной, что тобой пророкам вручена,
Клянусь я бедными, что к нам не тянут руки,
Клянусь увечными, что стойко терпят муки,
Клянусь я путником, что скорбью обуян,
И тем покинутым, чей скрылся караван,
Клянусь я пламенем, укрывшимся за тканью,[234]
Клянусь я всем, что нам твоей дается дланью,
Клянусь я верой жен, склоненных пред тобой,
И каждою в твой слух проникшею мольбой,
Клянусь я возгласом последнего взыванья,
Клянусь я именем, что вне истолкованья!
О, сжалься, господи! Я жду твоей руки,—
Из омута беды меня ты извлеки.
На голове моей, создатель, каждый волос
К тебе бы воззывал, когда б имел он голос.
Нет, я не подняла до слуха твоего
Из тьмы достойных слов еще ни одного.
Хотеть постичь тебя! О, немощность хотений!
Ты существуешь, ты! А все иное — тени!
вернуться
…в колодцы заключенных… — то есть заключенных в тюрьму. Восточная тюрьма — зиндан, колодец, сужающийся кверху.
вернуться
Клянусь я пламенем, укрывшимся за тканью… — то есть клянусь богом. Бог скрыт всем материальным началом в мире, как свет свечи скрыт плотной тканью занавеса — обычный суфийский образ. Молитва Ширин построена как мусульманская, хотя Низами, в соответствие с историей, считает своих героев зороастрийцами. Однако же любой бейт этой главы может быть объяснен и как немусульманский («стих Корана» — «чудо» и т. д.).