Пять поэм

Нам дорог тот огонь, что осветит жилище,—
Не тот, что обратит жилище в пепелище.

Но коль упреками осыплешь ты меня,—
То обвинителю я стану неровня,

Порою поутру мы видим, — о, досада! —
Порыв нежданных бурь унес листок из сада.

Вот так унес меня порыв моей тоски.
А ты сбирайся в путь! Увязывай тюки!

Я вся в кольце огня; он вьется, вьется снова…
Ты видишь? Так беги! Страшись огня такого.

Что дивного: с небес несется камфора.[235]
Вот и в моей душе холодная пора.

Глянь: облако весь мир осыпать хочет солью.
Ступай! Не сладостью являюсь я, а болью.

Летучей мыши, царь, отраден мрак ночной.
Будь соколом. В полет пускайся в час дневной.

Они давно ушли — те сказки, что ты ведал.
Они давно ушли — те ласки, что ты ведал.

Уж ни шаира ласк в душе царицы нет[236].
А вот с арабского: уж ни крупицы нет,

Не турок я, о царь! Я знаю речь араба.
А злоязычья речь да козней — знаю слабо.

Напал злословья мрак на дом, на кокон мой,
А ведь коварен, верь, лишь черный локон мой.

О царь! Твоей души бескрыла птица, ведай.
Твоей души заря не разгорится, ведай.

Со стражами веду иль с шаханшахом спор,
Твой дротик будто бы дейлемский их топор.[237]

Так собирайся в путь! Под эту сень не вступишь,
Хоть молвил, что, любя, ты стал как тень, — не вступишь.

О мощный! В жадности не следует коснеть.
Для пищи ты ищи питательную снедь.

Стяни потуже грудь, нет пользы в лживом стоне;
На рот свой наложи печать своей ладони.

Что соколы едят? Им лучшее дают,
А падаль мерзкую — стервятники клюют.

Немало я себе уже стяжала славы
За то, что мне милы сладчайшие забавы:

Одним печальных слез я в чашу лью струю.
Мне соименную, другим я сладость лью.

Да, я вода из роз, и я горька. Ну что же,
Ведь в розовой воде всегда есть горечь тоже.

Я крепче, чем набиз. Пригубишь — и беда! —
Я с ног тебя свалю на долгие года.

Коль создана Ширин для сладкого улова,
Пусть горстку горечи ее содержит слово.

Две сладости зараз? Не жди столь сладких дрем.
Ведь финик — с косточкой, орешек же с ядром.

Я не сродни ежам, не наношу увечья,
И нежность спрятала в язвительную речь я.

И финик прячется в шипах, и в камне — лал.
Клад золотой не раз в развалинах пылал.

Твоим вожатым будь терпение. Но все же
С приниженностью пусть оно не будет схоже.

Что сокол без крыла? Не вьется, хоть убей.
И победит его ничтожный воробей.

Отбившийся верблюд! Он и за мышью ловкой
Пойдет безропотно, потянутый веревкой.

Сражаешься со львом и не желаешь пасть? —
Так обнажай клыки, раскрой пошире пасть.

Собаки сцепятся, да вмиг оставят схватку,
Увидев блеск зубов и зная их повадку».

И поклялась она, взор поднимая свой,
Всезрящим разумом, душою огневой,

Предвечным куполом, высоким, бирюзовым,
Истоком пламени и солнцем вечно новым,

Всей райской красотой, всей прелестью небес,
И каждой буквою всех, всех земных словес,

Тем поклялась живым, кто будет жить вовеки,
И тем взирающим, кто не опустит веки,

Тем щедрым богачом, кто всю насытил тварь,
Все души возрастил и всем живущим — царь:

«Всевластный шах! Сдержу я слово обещанья:
Я для тебя ничто — до нашего венчанья!»

И отвратила лик, исполненный огня,
Уже добытый клад рукою отстраня.