И с чем ее сравнить? О, диво! О, краса!
Скажу: как старая была она лиса,
Две груди старая, как бурдюки, носила.
От плеч ушла краса, колен исчезла сила.
Как лук изогнутый, была искривлена,
С шагренью схожая, шершавая спина.
Ханзол, несущий смерть! Кто глянул бы некосо
На щеки, — в волосках два колющих кокода.
Ширин, надев наряд на это существо,
Послала дряхлую к Парвизу для того,
Чтоб знать, насколько царь повержен в хмель могучий,
И сможет ли луну он отличить от тучи.
Старуха полога раздвинула края,—
Как будто из норы к царю вползла змея.
Как сумрак хмурая, — таких не встретишь часто,—
Была беззубая, но всё ж была зубаста.
Царю, когда к нему вошла сия лиса,
Уже овчинкою казались небеса.
Но все ж он мог понять, — он на усладу падкий:
Не так весенние ступают куропатки.
Не феникс близится, — ворону видит он.
Влез в паланкин Луны чудовищный дракон.
«В безумстве я иль сплю? — он прошептал со стоном.—
Где ж поклоняются вот этаким драконам?
Вот кислолицая! Горбунья! Что за стать!
Да как же горькая сумела Сладкой стать?»
Хосрова голова пошла как будто кругом.
Решил он: сей карге он сделался супругом.
…Старушки слышен крик… Промолвила Луна:
«Спасти ее!» И вот — к царю идет она.
К лицу прибавив семь искусных украшений,[240]
Откинув семь завес, вошла; плавней движений
Не видел мир. Пред ней — ничто и табарзад.
Вся сладость перед ней свой потупляет взгляд.
Она — что кипарис, сладчайший из созданий.
Она — сама луна, закутанная в ткани.
Что солнце перед ней, хотя она луна!
Ста драгоценней стран подобная весна!
Подобной красоты мир не смущали чары.
Все розы в ней одной, в ней сладости — харвары.
Она — цветы весны. О них промолвишь ты:
Одним счастливцам, знать, подобные цветы!
Блестящий Муштари пред ней померкнет. Пава
Пред плавною Ширин совсем не величава.
Ее уста — любовь. О, как их пурпур густ!
Но все ж ее уста еще не знали уст.
Весь Туркестан попал в силок ее дурмана.
Лобзания Ширин ценнее Хузистана.
О розы свежих щек! Вода из роз, взгляни,
Льет слезы от стыда; ее печальны дни.
Ты, томный взор, нанес сердцам несчетным раны!
О поволока глаз! Ты грабишь караваны!
Ширин! Ведь ты — вино: уносишь ты печаль.
Нет горя там, где ты. Оно уходит вдаль.
О сахар сахара, о роза роз! О боже!
Она явилась в мир — сама с собою схожей.
И царь протер глаза: они ослеплены.
Так бесноватых жжет сияние луны.
И как безумцы все, смущен он был Луною[241]
И хмеля сонного затянут глубиною.
…И пробудился царь. Свершился ночи ход.
Царь видит пред собой наисладчайший плод.
Невесту светлую ему послало небо,—
Пылающий очаг, назначенный для хлеба.
Ушел небиза хмель за тридевять земель.
Сладчайший поцелуй согнал с Парвиза хмель.
Он словно вин испил необычайных, новых.
И сад расцветных роз был сжат в руках царевых.
Лишь покрывало с уст, как эта ночь, — ушло,
Терпение царя мгновенно прочь ушло.
Краса весь разум наш вмиг обратит в останки.
Мани своим вином отравят китаянки.
Ворвался в Хузистан в неистовстве ходжа,
Лобзаний табарзад похитил он, дрожа.
Таких рассветных вин, как эти, — не бывало;
Таких блаженных зорь на свете не бывало!
И начал он сбирать охапки сладких роз,
И сам он розой стал в часы веселых грез.
И молвил он любви, что миг пришел, что надо
Уже вкушать плоды раскрывшегося сада.
То яблок, то гранат он брал себе к вину,
То говорил, смеясь: «К жасмину я прильну»,
вернуться
240